В облике подростка

Тишина всегда навевала спокойствие, комфорт, приятное жжение в сердце и улыбку на лице. Неловкая, беззаботная и затягивающая внутрь. Ёнбок всё своё время находил покой в молчании, в умиротворённости окружающей его атмосферы, и каждый день умолял всевышних позволить ему вкусить этот плод. Потом появился в жизни Хёнджин. Громкий, слишком заметный, яркий. На фотографиях он казался недосягаемым, слишком любимым и сверкающим. В жизни же он был дурак-дураком. Да и если бы просто заставлял каждым своим действием улыбаться и отпускать смешок — нет, в его сердце слишком много эмоций, которые могут вызвать сентиментальную слезинку на лице. И это не проблема Хёнджина. Это проблема Ёнбока. Он слишком быстро привязался к этому всему, слишком быстро позволил себе привыкнуть и погрузиться в этот ебанный цирк с головой. Погрузиться в эту интимную тишину между ними и почувствовать приватность. Сейчас же... Сейчас же он чувствует, как она съедает каждую крупицу его кожи, оставляет зуд после себя, тихо шепчет запрещённые слова «ты никчёмный», «слишком доверчивый», «наивный» в ухо и заставляет глаза намокать. Но рядом с Чэвон нельзя. — Как... Как ты? Выспалась? — спрашивает он, отрывая взгляд от мажущихся пейзажей за окном. — Да, вполне. Но я бы ещё поспала. Разговор не клеится. — Когда вернёмся домой, можем из пекарни купить твои любимые макароны. — Нет, не стоит. — Почему? — Ёнбок приподнялся и заинтересованно глянул в сторону сжатой от холода Чэвон. — Попросить окно закрыть? Ты дрожишь... — Не... Нормально. Они оба замолчали, будто бы окунувшись в ледяную воду. Такого никогда не было. Со времён того сложного периода после удочерения, выплачивания долгов и прочего дерьма подобного неловкого молчания между ними никогда не было. Ёнбок заметно напрягся и готовился к следующим приключениям, с которыми жизнь столкнёт его невооружённое эго. Дом проснулся утром непривычно рано и так же непривычно тихо. Не было звонкого смеха Чэвон, требующей включить музыку, не было утреннего гула чайника — только стук ложки о пустую чашку. Ёнбок сидел за столом, смотрел на экран телефона, и пальцы машинально скользили по Instagram. В чате пусто. Ни смайлика, ни фото, ни дурацкого голосового с запинкой на середине слова. Ни-че-го. Чэвон вышла из своей комнаты босиком, с растрёпанными волосами. Обычно она сыпала вопросами или новостями, но сегодня молча села напротив и просто поджала ноги под себя. Их взгляды встретились, и оба будто бы хотели сказать что-то про него, про то, что ушёл, про то, что снова океан между ними и тысяча поклонников. Таких же, какими являются они сами. Но слова застряли в горле. Молчание растянулось — неприятное и колкое. В нём слышались гул холодильника, тиканье часов, дыхание друг друга. И пустое место за столом, к которому оба уже успели привыкнуть. И это было опасно. Ёнбок не спешил. Он словно растворился в вязкой тишине кухни, перемешивая остывший кофе и не делая ни глотка в страхе разрезать себе горло этим ёбанным латте. Экран телефона погас, но он снова и снова нажимал на кнопку, будто ждал, что появится уведомление, спасающее ситуацию. Уведомление, которое ощущается мечтой. — Па, — тихо сказала Чэвон, выправляя угол подушки на стуле, будто оттягивая разговор. — Тебе ведь на работу? — Угу, — он кивнул, но даже не поднялся. Голос вышел глухим, слишком затянутым. — Ещё пять минут… И снова взгляд скользнул к окну. Где-то там аэропорт, в котором случилось неизбежное. Хёнджин, вероятно, уже на небе: скучающе смотрит в окно, в спины персоналу, в разрыв земли и глубокий Атлантический океан, разрывающий его с Ёнбоком. — Он… написал? — Чэвон спросила так осторожно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие утра. Ёнбок улыбнулся уголком губ слишком быстро, чтобы это выглядело настоящим. Смешно поправил сбившуюся прядь светлых волос и прокашлялся. — Нет. Наверное, занят. Слово «занят» растянулось, как резина, и обвисло в воздухе своей жестокой упругостью. Он знал, что нужно встать, погладить рубашку, поехать в офис. Но вместо этого сидел и тянул каждую минуту, словно боялся, что, стоит ему выйти за дверь, пустота в квартире станет окончательной. И Чэвон останется проживать этот момент одна. Внезапно приходит уведомление на телефон — знакомый звук, но осознание приходит со временем. — Твой? — взгляд скользит по загоревшемуся экрану дочери. — Да. — Кто пишет? — Да так... Шони... написала. — Почему так рано? — Ёнбок скептически проводит взглядом по часам на мигающей духовке, которые показывают ровно пол шестого. — Она не спит? — Сбитый режим, все дела. Не обращай внимания, — и тишина снова повисла на кухне. Это всё вызывало специфические чувства. Пустоту внутри, отходящую беспокойным эхо в глубине его головы, странные покачивания туда-сюда и главное — одиночество. Непривычное чувство одиночества, ледяного холода, с которым Ёнбок сталкивается не то, что впервые, но в двадцать раз масштабнее. Он легко оторвал себя от дивана, нелепо прошелся по квартире и зашёл в ванную. Холодная плитка бросала в дрожь не защищённые тёплыми носками ноги и будто бы заставала врасплох. Вода текла холоднее обычного и дольше, чем нужно. Лезвие бритвы царапало кожу, а в зеркале отражался не столько он сам, сколько пустота рядом. Она никак не помогала прийти в себя и вернуть разум в тело. Дело даже не в сонливости. Он на автомате достал рубашку из шкафа, повесил на плечо и замер, разглядывая складку на воротнике. Утюг стоял рядом, в розетку Ёнбок его включил, но сам процесс тянулся бесконечно: движения плавные, медленные, словно каждая складка — повод отвлечься. Пока утюг шипел, он вспомнил, как Хёнджин, зябко поёживаясь у оперного театра, поправлял заколку на волосах Чэвон. Тот жест, лёгкий и невесомый, вернулся к нему слишком отчётливо, и он провёл ладонью по ткани рубашки так, будто касался чьего-то локона волос. На кухне звякнула чашка — Чэвон ставила её в раковину. Ёнбок оглянулся и только сейчас заметил, что его кофе остался нетронутым. Он застёгивал пуговицы медленнее, чем обычно, и каждый щелчок будто повторял: «он улетел, он улетел». И даже галстук завязывался не так — распускался дважды, пока руки не нашли правильного узла. Ключи, телефон, бумажник. Всё на месте. Но внутри не хватало главного. Машина завелась с первого раза, но мотор гудел чуть грубее, чем хотелось. Ёнбок включил радио и сразу пожалел: ведущий бодро напоминал об окончании мирового тура, словно специально растягивая название группы. Он резко переключил волну. Музыка стала фоном, но и там слишком знакомый темп, слишком лёгкие синкопы, как будто под них можно было снова услышать чужой смех. Но Ёнбок старался не вслушиваться. Просто пропустить мимо ушей, закрыть их, словно ребёнок, тихо шипеть под нос, чтобы не вернуться снова в утреннее состояние. Хотя до сих пор не уверен, что вышел из него. Он ехал медленно, хотя улицы уже забивались привычными пробками. За окном прохожие торопились, светофоры мигали, всё выглядело обыкновенно. Но ему казалось, что город чуть изменился. Может, не город, а он сам. На перекрёстке кто-то перебегал дорогу — тонкая фигура в длинном пальто. Ёнбок неосознанно следил глазами, пока силуэт не исчез. Только потом вздохнул и вернул внимание к рулю. С каждым кварталом мысли всё настойчивее уводили его к сегодняшнему дню. Рабочий график, клиенты, звонки, цифры. Сухая рутина, от которой, казалось, нужно спрятаться. Но он знал — даже за переговорами в офисе будет искать в чужих голосах тот хриплый тембр, звонкие «ш» и «щ», которые никак не выходили из головы. Ещё один светофор. Красный. Ёнбок стукнул пальцами по рулю, и звук напомнил ритм барабанов, что гремели на концерте. Сердце подыграло предательски, громче, чем нужно. Он снова нажал на газ. Машина двинулась вперёд, и город окончательно прижал его к реальности. Вестибюль офиса встретил его сухим воздухом кондиционеров и запахом бумаги — знакомым, но сегодня особенно чужим. Утро шумело лифтами, чьими-то каблуками и короткими приветствиями, но Ёнбок почти не слышал. — Доброе утро, — бросил кто-то из коллег. — Угу… — ответ прозвучал растянуто, без интонации. Он поймал своё отражение в стеклянной панели: аккуратный костюм, галстук, зачёсанные назад желтоватые волосы. Всё как положено. Только взгляд выдавал другое: не сосредоточенность, а странное рассеянное свечение, будто мужчина по ту сторону стекла ещё не вернулся до конца в реальность. На рабочем месте всё оказалось на своих местах: аккуратная стопка документов, чашка для кофе, монитор, ожидающий пароля. Ёнбок сел, привычно положил руки на клавиатуру и задержался. Долго смотрел на пустой экран, словно в нём должно было появиться сообщение, не относящееся к делам. Но экран оставался пустым. Он сделал глубокий вдох, заставил пальцы набрать пароль. Загудела система, высветились рабочие задачи, и город снова сделал своё: попытался закрыть его чувства рутиной. Только мысль о том, как звучал вчера голос, не уходила. Она вставала между буквами, пряталась между строками отчётов, не давала раствориться полностью и оставалась в душе лёгким покачиванием сердца. Рабочий день тянулся вязко, как жвачка без вкуса. Ёнбок уже почти привык к ритму документов и коротких переписок в мессенджерах, когда телефон дрогнул не от сообщений коллег, к удивлению, а от Чэвон. Родная: Па, смотри! Он потянулся за телефоном и увидел скриншот из фанатского паблика: свежая статья о том, что Stray Kids готовят камбэк, уже вышли новые тизерные фото. Под ними сиял Хёнджин — безупречный, утончённый, будто и не было вчерашнего хаоса аэропорта. На секунду у Ёнбока перехватило дыхание. Почему он узнаёт это так? Почему Хёнджин не написал сам, не обмолвился ни словом, не оставил хотя бы короткого сообщения, которое объяснило бы, что впереди у него адский график? Рука с телефоном чуть дрогнула. Внутри поднялась злость, но слишком тихая, без права вырваться наружу. В конце концов, он знал, на что идёт. Айдол не принадлежит себе. Айдол обязан миру, а не ему. И всё же… почему не ему хотя бы одно слово? Экран снова погас. Ёнбок положил телефон рядом с документами и долго смотрел, как отражается лампа на стекле, будто в нём можно было найти ответ. Весь день Ёнбок машинально крутил ручку, ронял её, поднимал, снова вертел. Бумаги в руках теряли смысл, цифры и строчки расплывались, как будто за ними прятался другой текст, который он никак не мог разобрать. Телефон лежал рядом. Тихий. Безжизненный. Каждый раз, когда экран вдруг вспыхивал — почта, уведомление от банка, чат коллег — сердце предательски подпрыгивало. Но не то. Никогда не то. После обеда он открыл Instagram. Лента, как будто нарочно, подсовывала новые кадры — отфотошопленные, сияющие. Хёнджин смотрел в камеру так близко, будто в душу. Тот самый взгляд, от которого Ёнбок в Сиднее отворачивался, чтобы не утонуть. И теперь этот взгляд был адресован миллионам, но не ему. — Чёрт… — сорвалось с губ. Сотрудник напротив поднял глаза, но промолчал. К вечеру он набрал сообщение трижды. «Ты где?» — стёр. «Ты мог бы хоть предупредить…» — стёр. «Я видел фото. Ты выглядишь…» — удалил. Ёнбок не имел права. Он просто никто, чужой. Хван Хёнджин был примером для подражания, восхищения, всего лишь айдолом, на которого надо смотреть и восхищаться. Ёнбок сделал опасные два шага к нему, когда всерьёз думал о совместном будущем и начал строить его. Но больше такого не будет. И всё же, поздно вечером, вернувшись домой, когда Чэвон уснула, Ёнбок снова сел на кухне, положив локти на стол. Экран телефона резал тьму холодным светом. Палец завис над клавиатурой. Написать? Позвонить? А если Хёнджин не ответит? Или хуже: ответит так сухо, что всё то, что случилось между ними, окажется случайностью, летней интрижкой? Он выключил экран. Снова зажёг. В груди было ощущение, будто его держат на коротком поводке: он может двигаться, но только в пределах, разрешённых чужой славой. Он тихо выдохнул и прошептал в темноту: — Ёбанный тупик.