В облике подростка

Автобус останавливается слишком плавно, потому что знает: шуметь нельзя. За стеклом холодные пять утра, здание телецентра и пробегающий мимо персонал. Внутри него царствует запах кофе, лака для волос и ткани, которую вытащили раньше назначенного времени. Кто-то молчит, прокручивая текст в голове, кто-то всё ещё спит на плече у того, кто лениво тянется. Хёнджин смотрит в окно мёртвым взглядом, либо потому что не выспался, либо потому что внутри него ещё ночью что-то разбилось. — Пять минут, — негромко говорит менеджер и этими словами включает мемберов в строй. Чан идёт первым. Не потому что лидер, а потому что ему не страшно (по крайней мере, так чувствуют младшие), за ним Чанбин, чуть дальше лениво плетётся Хан, а за ним и остальные, почти автоматически. Куртки лежат на сиденьях, лица становятся собраннее, а взгляд прямее. Это место, в котором не будут спрашивать, готов ли ты — здесь просто встают и идут. Лица закрыты масками и кепками. Ведь, по словам генерального директора: «мне нужен ваш голос и ваше лицо. Прячьте, чтобы сохранить» Они в тренировочной одежде, прогоняют хореографию по сотому кругу, как делали и тысячу раз до этого дня. Музыку пока что не включают, поэтому в тишине слышно, как Чанбин хрустит шеей, разминает плечи и как Чан цокает языком, думая о чем-то. Это начинает раздражать. — С интро, — коротко говорит менеджер. Они выстраиваются неидеально, потому что ещё не сцена. Кто-то двинулся влево, кто-то в бок, чтобы краем глаза видеть и контролировать каждого. Музыка. Интро — всего несколько секунд — останавливают дважды. — Стоп. Ещё раз. Поза, подбородок ниже, плечо расслабить. «Хёнджин, взгляд в камеру номер 2!». Он напрягается, но через секунду синхронно кивает с мемберами, мол, запомнили, идём дальше. — Куплет! Движения идут не в полную силу, рэп ленивый, двигаются только губы, голос где-то внутри, боится соскочить в самый неловкий момент — в микрофон, поэтому прячется, дрожа от страха. Чонин сбивается на пол доли, морщится, но не останавливается. — Стоп, — голос пробирает до костей. Ой-ёй, кому-то сейчас прилетит, — Айен, сбился. Ты вышел из линии раньше, сделай полшага назад. Музыку включают громче, заглушая собственные мысли. Тела становятся ближе, но недостаточно — движения, корпус, синхрон, всё это тянет их невидимой ниткой друг к другу. Семерых мужчин, которые уже должны свыкнуться с подобным отношением, но каждый раз дрожат, как дети. — Здесь держим. Не спешим. Ещё раз припев. И ещё. На четвёртый раз дыхание сбивается, кто-то шумно дышит, вытирает лоб рукавом и слегка сдвигают бумажный жакет — с одной стороны написаны корейские иероглифы, с другой стороны англизация. HYUNJIN. Снизу должность. Member. — Сойдёт, — говорят им. — Запомнили схему. Они складываются на диване. Семь парней, семь душ, семь сбившихся дыханий. Это не вдохновение. Это настройка.

*

Гримёрка пахнет лаком и душистыми духами. В ней слишком светло, но не ради уюта. Ради камеры. Их снимают на ручную, со стороны, будто бы подопытных хомяков, для нового SKZ Talker. Сынмин сидит, опустив ладони на колени, пока ему поправляют линию глаз. Минхо проверяет с телефона тайминг хореографии — не потому что забыл, а потому что так спокойнее. Разговоры короткие, по делу, даже шутки требуют огромных усилий. Дыхание тоже экономится. — Не дёргайся, — тихо говорит стилист, подтягивая ремень. Он кивает, проверяет шаг, поворот, ещё один — ткань не мешает, провод не тянет. Значит, заебись. В коридоре холоднее, это спасает. Холод бодрит сильнее кофе. Парни разминают плечи молча, почти синхронно. Хёнджин слышит, как кто-то считает про себя первые восемь счётов, едва шевеля губами. Музыки нет, но она уже звучит внутри, ровно, без сбоев, врезавшаяся в голову, как токсичный яд. Но и разминка коротка. Экономят движения.

*

За кулисами темно. Свет со сцены пробивается полосами, режет пространство, как что-то аномальное. Усталость здесь особенно ощутима, потому что до выхода ещё можно быть человеком. Ещё можно не улыбаться. — Готовимся, — говорит менеджер. Отсчёт, на вдохе усталость отступает, как отработанный мышечный спазм — её не побеждают, её просто откладывают. Шаг вперёд. Сцена забирает остальное. Хёнджин не знает, который час, но понимает, что если бы его разбудили в пять утра и заставили танцевать хореографию — он бы станцевал чисто механически, потому что помнит каждое движение, каждый рисунок, положение мемберов, каждый уместный сценический жест. Закроем глаза на то, что сегодня это же и произошло, окей? Сцена вся состоит из декораций с надписью «CEREMONY», логотипом группы, яркого света и крика фанатов через плотный занавес. Народ потихоньку собирается, занимает места, должного от айдолов, ведь они идеальные, они красивые, они горячие. Ведь айдолы как куклы. Восторженные крики фанатов учащаются, стоит им только в привычной расслабленной манере взойти на сцену. Идеальные, красивые, горячие Stray Kids. Всё как по сценарию. Плечи тянут, мышцы всё ещё ноют от репетиции, но это не важно. Внутри всё сосредоточено на нескольких секундах: приветствие и первый аккорд. Чан делает шаг вперёд. Его голос тихо дрожит, хотя он старается не показывать. — Annyeonghaseyo! Stray Kids-imnida! Фраза короткая, звонкая, раззадоривает толпу, провоцируя на визг по-сильнее, пока остальные мемберы кивают и машут почти механически — тело помнит движения лучше, чем разум. Отточенные тренировки дают плоды, не поспоришь даже. Небольшая речь Чана, проверка гарнитуры. — Oneul-do jeulgeoun sigan bonaeyo! Шоу начинается. Он стоит спиной, театрально разминается, и это даже удобно: есть секунда лишнего воздуха, пока звучат первые биты. «Взгляд в камеру номер 2!» звучит в голове и Хёнджин инстинктивно смотрит в неё "красиво", под углом 63°, ровно так, как говорил менеджер. Потом поворачивается лицом к толпе, смотрит куда-то в пол, прокручивая в голове каждый тайминг следующего движения. Один раз на «Hip hip!» танцует только Чан, отсчет три секунды, остальные мемберы вместе с ним. На начальных куплетах Хёнджин сзади, не сбивается с рисунка, ходит по линии и смотрит под ноги, лишь бы снова позорно не столкнуться с Чонином, как было в прошлом году. До сих пор след стыда остался на щеках. — Вы уже не маленькие! Должны назубок выучить каждый рисунок, подтянуть координацию, контролировать каждый отсчёт. А вы!.. Хёнджину снова хочется вернуться в дебют. Когда не было ответственности, когда каждый шум фанатов — в новинку, когда не было таких строгих правил и завышенной планки «если хотя бы один месяц оставить фанатов без корма — нас заменят молоденькими». Хотя, прошло четырнадцать лет, и никого лучше Stray Kids найти не смогли. Так вот, шоу. — KARMA, KARMA, KARMA, KARMA, — басит Чанбин, прежде чем пустить Хёнджина в центр. — Hip-hip-hip-hip-hip-hip-hip... — Hooray! — заканчивает зал, поднимая свет лайтстиков выше. А Хёнджин следит за подбородком, за движениями, за руками на поясе и фанкам камерой. Стоит только одной проскользнуть по определённому ракурсу — он улыбается сценично, прикусывает губу сценично, а потом отпускает лицо, когда уходит из центра. Держит спину, чувствует, как ноют икры, ведь тело помнит тренировку лучше, чем сам айдол, вошедший на сцену — где никому нет дела, как ты себя чувствуешь. Надо возбуждать зал. Песня заканчивается. Хёнджин не замечает. Смотрит в камеру, в которую сказали — шестую, с краю — застывает для конечного аутро и по команде режиссёра сворачивает за сцену. Толпа кричит, фанаты выкрикивают слоган, сами айдолы скрываются. И каждый день, каждое выступление, каждая заявка на конкурс сопровождается уставшим расчётливым взглядом, подсчётом в голове, таймером перед глазами: через сколько минут точечно их увезут обратно в общежитие. В фургоне темно и тихо ровно минуту. Потом двигатель трогается, и вместе с ним будто разрешают говорить. — Всё, — выдыхает Чан, откидываясь на спинку. — Живы. Никто не упал, камера нас не возненавидела. — Камера тебя лю-юбит, — лениво тянет Чанбин. — Она просто не всегда готова к твоей харизме. — Это не харизма, это пот, — отзывается Сынмин с заднего ряда. Они смеются вполголоса. — Я рад, что неделя с шоу закончилась! Расписание очищено, мы можем наконец-то напиться, — воодушевлённо говорит Хан. Хёнджин сидит у окна, лбом почти упираясь в стекло, не хмуро, а как выключенный. Просто глядит в окно, следит за сменяющимися пейзажами, иногда опускает взгляд на свои пальцы и словно обжигается. Кольцо. — Хён-ни-и, — тянет Хан, прижимаясь к руке Хвана щекой. — Ты сегодня был таким красивым. Мешал мне работать! Хёнджин хмыкает. — Подтверждаю, — подхватывает Чан, не отрываясь от телефона. — Камера на секунду забыла, кто лидер. — А мне показалось, он просто снова влюбился в себя, — вставляет Хан. — Видел, как он в камеру смотрел? Я бы на месте неё смутился. — Камера и смутилась, — невозмутимо отвечает Сынмин, ложась на свободный ряд и закидывая на него ноги. — Поэтому и дрогнула. На удивление, Хёнджин плавно поворачивает голову и почти смущённо скрывает лицо за ладонью. — Вы закончили коллективное собрание «Как обсудить Хёнджина за его спиной», или у вас ещё повестка? — Нет-нет, — сразу отзывается Хан. — Сейчас будет пункт «Почему он обязан купить нам еду». — С каких это пор? — С тех, — Чан поднимает взгляд, — когда ты решил выглядеть так, будто у тебя контракт с камерой. — В этом нет смысла, — и снова прячет лицо. — Вы все невозможные. — Зато эффективные. Во, ты снова человек. Фургон едет дальше. На задних рядах Чонин спорит с Сынмином, чья очередь лежать в полный рост, Чанбин напевает свою партию и медленно расслабляется после тяжелого дня. Только один Хван не может собрать себя в руки, медленно пребывая в прострации, пытаясь отвлечься на проезжающие мимо машины. Шум внутри чуть стихает. Но кольцо пропитано обидой.

*

Они останавливаются у общежития, выходят с бурным диалогом про какой-то фильм — Хёнджин не улавливает фразы, ведь сфокусирован на своём кольце, словно это связь с Ёнбоком через моря и океаны, материки, смерть и жизнь, простая, но невозможная надежда на то, что он просто шутил. Что он не всерьёз. Что он наврал. — Я сейчас вернусь! — говорит Джисон, натягивая на себя куртку. — Если что — я герой. — Герой? — Минхо подавляет смех. — Ты максимум жертва маркетинга. — Минхо-хён, может, вместе пойдём? А то такое чувство, что я снова куплю что-то странное, — последние слова Хёнджин еле улавливает, потому что Хан прицепился к уху старшего и начал что-то шептать. Как только Чан оборачивается, они дёргаются обратно. "Ничего не было! Вам показалось". — Только без глупостей. Они бегут вниз и о чем-то бурно говорят: то ли про то, как у кого тянет спину, то ли про микрофоны и вокал. Разговоры рвутся на куски. Хёнджин устало кидает себя на диван, разваливается длинной, тонкой линией и позволяет руке устало свисать. — Главное, чтобы они много не купили. Надо столько, чтобы вечер перестал быть днём, — тихо сказал Сынмин, разваливаясь рядом с Хёнджином. — Сказал человек, который будет пить один глоток. — Зато буду в сознании. — И твёркать не придётся, — влезает Чонин. Через некоторое время дверь хлопает негромко, так, чтобы не разбудить соседей. Чан уже подготовил стол, скромные закуски, препрятанные от чужих голодных глаз (у нас что, были чипсы?!), пока Хан влезает на кухню с пакетами. — Да будет дезинфекция организма! На кухне включают свет. Он тёплый, домашний, совсем не сценический, ведь не требует держать спину прямо. Минхо ставит пакеты на стол, начинает выкладывать бутылки и закуски с показной аккуратностью. — А я не знал, что у нас мармелад... — Никто не знал, — шепчет Чан. — Только давайте так. Это не вечеринка, а... восстановление. Хорошо? Чонин-а, слышишь? — Да-а, — тянет младший, встряхивая голову от усталости. Или не от усталости? Хёнджин знает этот жест, когда хочется показать, будто всё равно. Будто нет дела. Будто... — Реабилитация после камеры два, — кивает Хан. — Особенно для некоторых. Хёнджин стоит в дверном проёме, наблюдает. Он ещё не сел, потому что тело не до конца верит, что можно. Хан ловит его взгляд и, не глядя, пододвигает ему стул ногой. — Красивым можно и сидя. — Ты сегодня особенно дерзкий, — замечает Хёнджин. — А это потому что я купил не то, что просили, — гордо отвечает Хан. — Мне уже нечего терять! Смеются они тихо, субтоном, не решаясь нарушить идиллию. Хан разливает с возгласом, Сынмин открывает закуску. Первый глоток осторожный, почти символический, ведь он не ради опьянения, а ради того, чтобы вернуть себя в жизнь. Хёнджин чувствует, как тепло медленно внутри расползается, не от алкоголя даже, а от шума голосов, от отсутствия правил. Плечи наконец опускаются. Он откидывается на спинку стула. — Вы сегодня нормально отработали, — говорит он вдруг. — О, — тянет Сынмин. — Он заговорил как старший. — Так я и есть, — фыркает Хёнджин, но улыбается. Уже по-настоящему. Разговор распадается на мелочи: кто что ел, у кого что болит, кто завтра первый в душ. За окном ночь тихо стоит на месте, не требуя ничего, даже отсчёта, даже координации. Шум за шумом, реплика за другой. Со временем музыка на фоне становилась тише, а разговоры бурнее, ведь Хан переборщил с алкоголем — уже прислонился к столу локтями, спорил о чем-то с Минхо. Хёнджин сидел с бутылкой в руке, иногда смеялся, натягивал улыбку вовремя, но он не здесь. Рядом качался Чонин, медленно отпивающий глотками соджу, ненароком прикасаясь к хёну пальцем. — Хёнджин-сси, — тянет он, медленно поднимая взгляд, как ребёнок. — можно задать странный вопрос? — Ты уже его задал, — небрежно отзывается Хёнджин. Чонин хмыкает. — Ты сегодня какой-то другой. Не плохой, но... тебя как будто бы на паузу поставили. — Я нормальный. — Ты всегда "нормальный", когда всё не нормально, — Айен делает паузу. Он неловко разминает плечи, смотрит глубоким взглядом вниз, не осмеливаясь поднять взгляд на Хёнджина, который постукивает пивом по столу. Пауза короткая. Младший снова поворачивается и глядит на пустой взгляд Хвана всего секунду, обжигаясь так, словно это раскалённая лава. — Это из-за шоу? — Нет, — он машет головой. — Просто... устал. Наверное. — Ты весь день "уставший", хён. Хёнджин пожимает плечи, завязывая диалог в тугой узел, который распутать хуй получится. Но Айен снова поднимает взгляд. Смотрит долго, лисьими глазами, всматривается в самые недра души, будто последние капли на сыром дне будут объяснением проведения Хёнджина. Может, он и заметит в них смысл, а может, просто отопьёт ещё глоток соджу. — У тебя же был тот австралиец-кореец, да? — трёх очковое попадание. Хёнджин корчится, — Вы всё ещё вместе? Эти слова стрельнули не просто в центр мишени — они пробили её насквозь, разломали деревянный покров в щепки, и теперь Хёнджин, застывший с бутылкой пива в руках, не может позволить себе даже стрельнуть в сторону Чонина глазами. Слишком большие риски, вдруг он ещё с них его данные банковской карточки считает? — Мы... — он осекается. И это пиздец как слышно в диалоге. Они разговаривают тихо, так, чтобы Чан, лежащий на маленьком диване, не услышал. Лино не уловил заинтересовывающие слова «у тебя же был» и «вместе», а Хан не подцепился за ним. Всё тихо. Всё шёпотом. — Мы нет. Не вместе. Чонин поднимает брови. — Как так? Ты же говорил, что... — Йена, — отрезает Хван, будто давая младшему пощёчину своим тоном. — Это не твоё дело. В моменте лицо младшего становится бледнее. Стихает все, даже бурный разговор Минхо-хёна и Хана, которые, кажись, уединились в прочно закрывающейся комнате Чанбина (естественно, чтобы поспорить дальше, конечно). — Хён, я просто хочу... — он делает паузу, чувствуя, как голос содрогается. — Я просто хочу тебе помочь. — Мне не надо помогать, я чувствую себя более, чем отлично. — Но это неправда! Тебе больно, хён, пожалуйста, дай мне тебе помочь! Тут же на эти слова отзывается оклемающийся Чан, отпивающий ещё один глоток от соджу. — Что болит? Блять. — У... У Хёнджина!.. — Нога болит, — говорит Хван быстрее, чем успевает осознать сказанное. — Растянул во время тренировки. — А-а-а. Небольшая пауза. Будто бы пьяный взгляд Бан Чана всматривается прямо в душу, оглядывающий обоих по очереди. Хёнджин нервно губу покусывает, а Чонин то и дело, что на хёна оглядывается. — У меня в комнате есть мазь. Возьми оттуда, — тянет он, возвращаясь к телефону. — Ага, спасибо, — на одном дыхании говорит Хван. И вылетает с кухни, как ошпаренный. Определённо, пиво действует, что надо — комната Чана находится легко, в ней прячется Хёнджин, будто от собственных мыслей, странно изгибаясь у комода, а за ним залетает Айен. Покрасневший до ушей, с одышкой. — Хён! — Уйди, Чонин. Хватит уже! — выпаливает вполголоса. — Что ты от меня хочешь? — Ты сам не свой, хён! Вечно молчишь, дерзишь, грубишь всем. Что с тобой, хён? Что случилось? — Да может быть, потому что мне нашли замену за два месяца? Даже не написали, не оглянулись, не вспомнили про меня! Обо мне думают, как о машине для отношений, хотя я сам ни разу в них не вступал! Я — айдол! Откуда я ебу, что не писать из-за работы, из-за работы, блять, — плохо! Откуда я мог знать? Я, будто бы, дохуя эрудированный? Хёнджин задаёт вопрос самому себе, громкими шагами проходя по чановской комнате. На глазах выступает мокрое пятнышко, за ним небольшой ручеёк слезы. — Я не знал! Я просто не знал. Я не гений и я не знаю, как правильно себя вести. А он!.. А он ведёт себя, как... Я правда не знаю, как это назвать, — руки не находят себе места, поэтому судорожно хватаются за голову. — Он ведёт себя, как проблемный подросток! Просто... просто истерит на ровном месте, не даёт даже слова сказать! Взгляд на Чонина почти жалобный: «прошу, скажи, что я прав», хотя его лисьи, хитрые глаза, которые испокон веков означали "у-у убью сука", сейчас смотрели с явным сожалением. — Я... Я думал, что он издевается. Что он врёт. Что он... что он не всерьёз. Свадьба, девушка... Это же неправда. Это же не может быть правдой. Это же... Он же любил только меня. Только меня, — тараторный всхлип переходит на крик. — Только меня!.. Чонин срывается с места и хватает своего хёна за плечи, прежде чем голос повысится больше полагающего тона — тихий для мемберов, громкий для души. И его... его обнимают. Так крепко, как не обнимали за последние несколько лет. По-братски тепло, слишком эмоционально для взрослых мужчин. Те самые объятия, в которых хочется гулко заплакать, хныкать до утра и проснуться в обед с опухшим лицом, но спокойной душой. Младший брат всхлипывает. — Прости пожалуйста, хён, — бубнит он ему в домашнюю шёлковую рубашку. — Прости пожалуйста, что я не заметил твоего состояния раньше. Мне правда надо было быть внимательнее... — Это произошло не так уж и давно, Йени, ты не виноват. Ёнбок, он... он... — ...он скоро женится? Слова, хоть и сказаны с предельной аккуратностью и тихим, не присущим Чонину тоном, все равно ударили по Хёнджину силовой атакой. — Десятого числа... — Чонин отцепляется от хёна, медленно поглаживая его по напряжённым плечам. — Десятого числа у них будет свадьба. Я не знаю что мне делать, я... я просто... как будто бы, уже, ну, всё. И я ничего не смогу исправить. — А ты хочешь? В глазах мигает блик надежды, мелкой, странной, даже слегка сумасшедшей — Хёнджин всегда любил и будет любить (за счёт своего характера) мысли, которые выбивают его из толпы нормальных людей. Но сейчас... У Чонина мигало то же самое. — Хочу.