В облике подростка

Ёнбок стреляет взглядом в настенные офисные часы — легонько опаздывает. Ну прям чуточку, всего лишь с хвостиком. 17:56 — ничего ведь страшного! Два часа суд не решают! Сумку на плечи, компьютер в руки, глаза на дорогу. Приходится бежать под ливнем пешком до парковочной стоянки к машине, промокнув до нитки залезть в кожаный, до пылинки вычищенный салон (настолько, что единственный мусор в нём сейчас - это Ёнбок) и со скоростью угашенного страуса завести двигатель с прямой траекторией. Домой. К Чэвон, к спокойствию, к тишине. И к Содам. Он уверен, что они сейчас либо занимают себя какими-нибудь пазлами, либо готовят, разорив всю кухню, не оставив лишней песчинки соли. — «Как в тот раз, когда они готовили миёккук» — проходит машинально в голове, пока он трогается с места. А сознание, вот это вот глупое, закрытое на ключ сознание тихо подкидывает ему: «да, в тот раз, когда ты впервые увидел Хёнджина с лысой башкой! Помнишь? Да? Помнишь?» и настроение сразу падает с обрыва. «Нет, братва, я этого не выдержу. Ёнбок... Ты был ужасным хозяином» Как-то так проходит понедельник Ёнбока. Липко, грязно, мокро, ещё и память поднасрала под конец рабочего дня. Минус вайб. А дома... Он точно помнит, что оставлял двух девушек дома. Одна из них спала в своей комнате, по канонам, всё правильно, а другая из них — на кровати Ёнбока. Он не будет вдаваться в подробности, как это так получилось — чистая случайность! А сейчас ни одной, ни другой. Если бы, конечно, Содам отвезла Чэвон к себе на работу, посмотреть на обляпанные кровью скальпели и живой запах спирта, но по её же словам, сегодня смены нет. Странно. Ёнбок хватается за телефон в правой руке и набирает номер из списка «экстренных». Родная Входящий вызов... Один гудок, два, три. Он прислушивается, медленно разуваясь и оглядываясь взглядом по полкам у входа. Проходя вглубь обнаружил маленький iPhone дочери на трюмо. Что-то здесь не чисто. Лёгкая паника охватывает его тело и Ёнбок чувствует, как дрожат кончики пальцев. В квартире мёртвая тишина, никто не отзовётся на «кто дома?» и даже не встретит со словами «угадай, что мы приготовили сегодня!». Ни связи. Ни голоса. В порыве эмоций Ёнбок слепо хватает куртку в руки, надевает рукав на себя и попутно просовывает в кроссовок ногу. Тело за порогом, бежит по ступенькам, натыкается на открытую дверь прямо напротив лестничной клетки и замирает. — Быстро, быстро, выкидывай! — Да я пытаюсь... Ай! Обожглась! — выкрикивают из открытой двери, а после из неё штурмом выходят Чэвон и Содам. В руках противень, над ним огромный клубок черного, вонючего дыма. Ёнбок застывает, не в силах вытащить из себя даже недоумение. — Вы что... — Ой... Па! А ты поздно! Действительно, поздно. Закроем глаза, что квартира — пустая, а её жители бегут по подъезду в пушистых тапочках с горящим противенем в руках. — Ёнбок, держи рукавицы! — влезает Содам, бросая в его сторону пару перчаток для готовки, при этом сама удерживая в руке массивное ведро с внутри плескающейся водой. — Боже... Что вы вообще тут устроили? Старший и младшая Ли удерживают в руках черное "нечто" в противени. Она — в перчатках, он — в ахуе. И в рукавицах, конечно же. Безопасность превыше всего. — А мы просто хотели тебе сюрприз устроить, — говорит она с нахальной улыбкой. Вроде бы, Чэвон собиралась ещё что-то сказать, но не успела — мигом на них навернули литра два ледяной воды, ошпарили с ног до головы, главное, попав в центр. И на том спасибо, Содам! Она стоит, неловко улыбаясь, в тканевых тапочках и фартуке, грозно навернувшая целое ведро воды на семейство Ли. — Ну, — подаёт голос она. — С возвращением. — Я даже не хочу задавать лишних вопросов... — А ты и не задавай. Просто научи нас брауни готовить.

***

Шесть дней. Пианино в квартире Содам. Да, то самое белое «Yamaha» "ни в коем случае не синтезатор!", которое лежало на нескольких коробках. Сейчас же коробок нет, оно стоит не у стены, а чуть наискосок, ведь ему важно смотреть на комнату, а не упираться в глухую поверхность. Оно чистое, с маленькой царапиной на боку, о происхождении которой Содам не рассказывала. Ёнбок, конечно, хотел спросить, может, предложить его убрать, но понимал, что у каждого есть вещи, иногда непризнанные для объяснений. — Начнём с простого, — говорит она, отпивая с бутылки немного глотков соды и откладывая её в сторону. — познакомься с ними. «С ними» — это с клавишами. Белыми, чёрными, одинаковыми и при этом пугающе разными. Ёнбок садится аккуратно, тихо присаживаясь на вторую половинку длинной банкетки без спинки. Садится так, будто думает, что пианино испугается и убежит, если сильно зашуметь. — Ты не обязан уметь. Я не для этого тебя сюда посадила. Просто попробуй... И он в ответ кивает, но все равно чувствует себя школьником, который пришёл на урок в без тетрадки. А Содам сидит рядом. Бедро о бедро. Она нежно кладёт руку на одну из клавиш, настолько, что звук выходит таким же — круглым, эйфорийным, как если бы у инструмента вдруг появилось сердце. — До, — говорит она, коснувшись Ёнбока взглядом. — Ты не обязан запоминать, конечно же. Просто слушай звучание. Следует другая клавиша. Ли улавливает тональность. — Ре выше, — Содам облизывает губы. — Попробуешь? Ёнбок нажимает слишком резко. Звук получается громким, грубым, поэтому он пугается и тут же отдёргивает пальцы. — Прости. — Он не обиделся, — снисходительная улыбка позволяет расслабиться. Через десять минут Ёнбок понял, что клавиши не кусаются, а пианино не требует от него премии Грэмми. Содам объясняет мало, скорее, помогает понимать, как держать кисть, какими пальцами нужно касаться и насколько нежно. — Музыка не любит спешку, — говорит она тихо, пока Ёнбок не отрывает взгляда от инструмента. — и она не любит оправданий. Он улыбается уголками губ. — Значит, я ей подхожу? Она ласково кивает, а потом снова возвращается к серьёзному взгляду и заинтересованности в его пальцах на клавишах и тихих нотах. Через несколько минут дала простое задание — сыграть последовательность октавами. Пришлось несколько раз повторять, возвращаться к началу, сбиваться и повторять снова. В какой-то момент Ёнбок слишком резко выдохнул, как в истерике, но тише откинулся. — Я не создан для этого. Не получается. Пальцы путаются... — А для чего ты создан? — внезапно спрашивает Содам, разминая поясницу. Они сидят за инструментом от силы полчаса, Ёнбок превосходно (по своему скромному мнению!) выполнял каждое её задание, но вот ответить на этот вопрос не смог. Рот открылся, хотел выдавить что-то по типу: «работать», «быть ответственным» или же, что ещё хуже, «вести себя, как взрослый», но он не стал. Просто пожал плечами. — Вот именно. Поэтому дай себе возможность прочувствовать. Ведь Содам не давит, не заставляет, не говорит «ты обязан». Она просто возвращает Ёнбока к клавишам — не словами, а взглядом. И через минуту ёнбоковых колебаний кладёт свою руку поверх его, медленно нажимая на клавишу. Под их давлением она произносит нежный, ровный звук. — Чувствуешь? И Ёнбок чувствует. Не только звук или прохладу пианино под подушечкой, но и лёгкое покалывание у сердца. Проходит час. Затем ещё один. За окном темнеет, в комнате зажигается настольная лампа, свет которой падает настолько нежно, что клавиши отражаются будто бы сделанные из слоновой кости. Чэвон отправила уведомление: «Ночую сегодня у Шони. Не скучай, па» и Ёнбок, вроде бы, даже и не против, что у него появилось лишнее время, чтобы просидеть его за инструментом. Да и к тому же, он перестал бояться ошибаться. Нет, он не перестал ошибаться, но теперь не извиняется. Иногда Содам поправляет его пальцы, иногда кивает, а иногда молчит. И это больше не страшно. В какой-то момент Ёнбок начинает играть самостоятельно. Неловко, с паузами, но самостоятельно! Целый куплет! Он смотрит на Содам с восторгом, который загорается, когда ребёнок самостоятельно доезжает до конца назначенной линии на велосипеде, а достигнув этой линии, Ёнбок больше никогда не сойдёт с неё. — Это нормально? — спрашивает он, складывая руки. — Это только начало, — нежно отвечает она. Он кивает в ответ и возвращается к пианино. Внутри что-то смещается, вот там, в груди — где находится часто-часто бьющееся сердце, намеревающееся вот-вот выпрыгнуть. Интересно, Содам чувствует то же самое? В качестве отдыха они выбрали небольшую посиделку за чаем. На работе медсёстрам раздали немного вкусностей, и теперь они, уплетая их за обе щеки, медленно запивали горячим чаем. — Я никогда не думал, что буду делать что-то не для результата. А просто потому что интересно. — А я думала, что ты только так и можешь. Ёнбок смеётся. Но потом собирается, медленно прокручивая в руке отросшие пряди белоснежных волос. А потом, уже ночью, эти же волосы лежат растрёпанные по шёлковой подушке. Он спит в квартире Содам, в её комнате, на её кровати, в одних штанах. Конечно, они лежат по разные стороны, чтобы внезапно не столкнуться кончиками пальцев — стыдоба! Но... что-то в сознании Ёнбока между наплывом странных снов про увольнение и директора кампании в костюме пони подкидывает ему мысли о том, что Содам не боялась показать ему, как можно. Она просто сделала это. Позволила ему быть плохим в чём-то новом.

***

Пять дней. Они не планировали этот разговор. Сначала был обычный вечер. Еда на вынос, остывший рис в коробке, мигающий жёлтый свет в окнах соседей, чьи жизни выглядят нереально проще. Ёнбок сидит на полу, прислонившись к дивану, доедает рис и причмокивает от удовольствия. На самом же диване лежит Содам, удобно расставив ноги и оглядываясь на выключенный телевизор, который никто так и не включил. — Мы давно не разговаривали, — говорит она тихо, разрушая напряжённость между ними. На удивление, она даже не сказала глухое «нам нужно поговорить», которое звучит, как приговор, или же, что ещё хуже, «почему ты мне ничего не говоришь?». Это просто констатация. — Я боюсь, — внезапно говорит она. — Не тебя, не свадьбы, нет... Я боюсь себя в этом всём. — Расскажи, — отзывается Ёнбок, подпирая под себя ноги. Это «расскажи» даже не просьба, не указ. Приглашение. — Я боюсь стать... недостаточной, — она начинает тихо, спокойно. — Не романтично недостаточной, а бытово. Перестать что-то делать по дому, становится раздражённой, часто уставшей. А из-за... микроинсульта... я могу быть огромной проблемой. Она не говорит об этом слишком громко, чтобы Чэвон друг не услышала. — Мы справимся с этим вместе. Поверь мне, всё только выглядит сложно. И Ёнбок говорит об этом так, будто бы сам не дрожит от страха. Будто бы по ночам не смотрит на свои руки, нервно подёргивающиеся, не смотрит часами в зеркало, ловя приступы дереализации. Он делает вид, будто бы знает, что делает. Хотя на самом деле до сих пор не уверен. — Можно я скажу честно? — спрашивает Содам. — Именно для этого мы здесь. — Я выбираю тебя не потому что ты удобный, — она делает паузу. — А потому что ты настоящий. Настоящий... Ёнбок не уверен, что видел себя "настоящего" когда-либо в жизни. В зеркале не проскальзывал, на фото не мелькал. В жизни ни разу. "Настоящего" Ёнбока Ли будто бы не существовало. Но он глотает эти слова вместе с содой. — А чего ты боишься? — говорит Содам, поднимаясь на локтях с дивана. Он думает. Увольнения. Разорения. Смерти. Нищеты. Разлуки. Расстояния. Смерти. Увольнения. Себя. — Грязной посуды в раковине, — он отскакивает с разговора. И, вроде бы, Содам даже не против. Он замечает в её глазах каплю спокойствия, когда разговор выходит на беззаботный уровень. Тянется, улыбается, проверяет наличие волос поочередно (а то вдруг стресс сыграет своё дело!) и поднимается, чтобы изолировать главный страх Ёнбока с кухни.

***

Четыре дня. Ванная с лепестками роз. Это была идея Содам. Не кричащая, а тихая, как жест для расслабления. — Просто полежим и отдохнём, — говорит она, когда Ёнбок замирает у порога в ванной. — Без разговоров... если хочешь. Вода уже набрана, почти горячая. На поверхности несколько роз, не алых, а белых. Слегка выцвевших. Ёнбок раздевается медленно, Содам специально отвернулась, чтобы в лишний раз не навевать краску на щеки, но все равно он ложится первее. Тепло пропитывает тело, мигом забирая напряжение к себе. За ним следом залезла Содам. Вода стекала с бортиков, она тихо ойкнула. Было слышно, как работает вентилляция, как лепесток касается чужого колена. Они закрывают глаза. — Мне всегда кажется, что я делаю недостаточно. Как партнёр, как отец, как человек... Такое чувство, будто бы я... Не могу что-то удержать. Содам не отвечает сразу. Она тянется и убирает розу с его груди, чтобы та не мешала. — Ты удерживаешь. Просто не всё сразу, — в голосе звучит спокойствие. — Я боюсь быть жёстким с Чэвон, — признаётся он. — Боюсь, что она перестанет доверять. Особенно из-за её подруги... Содам придвигается ближе и внезапно вода между ними становится теплее (или это только кажется?). — Доверие — это не когда всё разрешают, — говорит она. — А когда объясняют, почему нельзя. Ты в этом точно не ошибёшься. — А если я ошибусь? — спрашивает он. Содам чуть наклоняется вперёд, их лбы почти соприкасаются. — Тогда мы будем разбираться, — отвечает она. — Вместе. Ты не один в этом. — Я не привык, что меня так… принимают, — говорит он тихо, вслушиваясь в то, насколько сердце ритмично бьётся. Он мог бы настучать эту мелодию и записать её, будь та возможность прямо сейчас. — Привыкай, — говорит она. — У нас впереди долгая жизнь. Она убирает прядь волос с его лица. Роза между ними тонет, оставляя лёгкий след на воде. Ёнбок закрывает глаза снова. И впервые за долгое время чувствует, что может просто лежать, не решая, не думая наперёд, ведь рядом — вода, рядом — Содам. И это хватает на стабильность.

***

Три дня. Разговоры о важном. — Я не застилаю кровать по утрам, — начинает Содам, медленно делая круг вокруг своей оси и прокатывая таблетку во рту. Губы Ёнбока надуваются. Окей. — А я часто засыпаю на рабочем столе. — Нормально. Я забываю что-то на рабочем столе. И, возможно, могу даже мусорить. Не специально. На кухне тяжёлая, утренняя атмосфера. Ещё даже не шесть, чтобы просыпаться, но они все равно на ногах по непонятной причине. То ли птички за окном слишком громко пели, то ли мысли в голове слишком громко говорили. — Я иногда могу хотеть... слишком много одиночества. — Я тоже, — подхватывает она и примыкает к чайнику, чтобы заварить себе крепкий, бодрящий напиток, в народе называющий себя «выпей и не думай ни о чём». — Я сразу говорю, если что-то не нравится. Прямым текстом, — Ёнбок пододвигает кружку ближе к её. — Это удобно, — Содам в ответ кивает. — потому что я плохо считываю намёки. — И я стараюсь быть не ревнивым. Она тянет бровь в вопросе. — Ну... Я, то есть, ревнивый, но очень редко это показываю словами. В основном действиями. — Например? — от чая отпивается небольшой, но достаточный для приведения в чувства глоток. Секунда проходит для того, чтобы придумать пример. Ещё три — чтобы сформулировать, ведь единственный раз, когда Ёнбок чувствовал активную, бушующую ревность был к мальчику из экрана. — Молчаливость. Отстранённость, — он перебирает на языке варианты. — Наверное, ещё могу ущипнуть за бок. — Жестоко, — Содам машет головой. — Про... секс, — Ёнбок говорит тихо, чтобы не разбудить Чэвон, хотя знает, что слова до неё не долетят. — Без фетишей. Без кинков. Просто близость. Иногда. Может... раз в месяц, или же в два. У меня очень плотный график. — Мне подходит, — отвечает она сразу. — Я не измеряю отношения этим. Для меня важнее, как мы живём вместе. Он смотрит на неё чуть дольше, чем можно. — Я не исчезаю. Даже когда тяжело. — А я не драматизирую, — улыбается она. — Мне не нужно, чтобы меня спасали. Да. В отличии от Хв... Блять. Ёнбок улыбается широко, как будто бы начал день точно с расписания, хотя оно начинается на часик позже. Отпивает первый глоток бодрящего чая и чувствует, как тепло разлетается по телу. — Мы идеально друг другу подходим. Брак... как способ это признать. — Да, и всё соседи будут называть нас скучными, — добавляет она. — Зато будет не страшно стареть.

***

Два дня. 20:43. Ёнбок не помнит, что они делали до вечера. То ли встречались с Шони в лазертаг (Содам подтвердила догадки Ёнбока, что она «ну немного... совсем чуточку странная»), то ли кушали салат цезарь в каком-то тихом кафе, то ли... пробовали первую близость. Тихую. Не сценично красивую, изящную, похотливую или же слишком жадную. Они неспешно разделись после того, как Содам приняла душ, обнимались пару минут и потом... Ёнбок поцелуями спускался к её аккуратному пупку, оставляя еле видные багровые следы после себя и тропинку вязкой слюны. — Скажи, если перебор, — шептал он ей в кожу через раз, стоило ей только дрогнуть рукой на его плече. Да, это было не быстро, но и не долго. 85% всей этой близости они только обнимались, на выдохе проговаривали приятные слова друг другу и заснули так. Немного смазки на губах, мурашки по коже и одеяло до макушек.

***

Один день. Завтра блядский день X. Перед тем как подготовиться (снова ранним утром, прямо с петухами), они зашли к Содам, чтобы поиграть немного на пианино — Ёнбок уже с ним подружился. Нажимает на клавиши без страха, играет мелодии, даже может закрытыми глазами определить, какой звук — До, а какой — Ре. В общем, в музыке он преуспел. Набирал по звучанию аккорды, играл несколько мелодий и Содам даже разрешила сочинить свою. Она получилась неловкой, тихой, но слишком близкой, чтобы не принять всерьёз. А вот сама подготовка свадьбы начинается не с кольца и предложения на фоне Эйфелевой башни, а с таблицы. — Вот в этом зале больше окон, — на её коленях ноутбук, а Ёнбок возится с бумагами. Они уже выбрали, в каком заведении будут проводить свадьбу. Более того — выбрали за несколько дней, но вот банкетный зал оставался спорным вопросом. — И колонн меньше. Фотографу будет легче работать. — А ещё. Приглашения сделаем электронные, хорошо? Так практичнее. — Хм, — он секунду думает, потом улыбается. — и экологичнее. Они не спорят. Они уточняют. Совпадение вкусов — это не ментальная связь или же что-то новое, это факт того, что они идеальные. Платье Содам выбирает без подруг, потому что не любит чужие мнения на свой счёт. Ходит, руки за спину, наблюдает, смотрит, пока Ёнбок плетётся рядом. — Я не хочу пышное. И без шлейфа, — командует она, пока консультант просматривает для неё варианты. — Логично. Будет удобнее двигаться. Список гостей короткий, человек сорок-пятьдесят, самые близкие родственники. Мама Ёнбока приехать не сможет. — Я бы с удовольствием, голубки... — Говорит Ханыль, поставив руку на сердце и грустно покачивая головой. — Правда, не смогу. Очень плохо себя чувствую... — Я попрошу своих друзей купить для тебя лекарства, мам. Береги себя. Ещё пару слов и звонок завершается. Так вот, подготовка. В какой-то момент, пока Ёнбок рассылает письма-приглашения на почту каждого, а Содам играется с кончиками его сожжённых волос, она внезапно поднимает взгляд и говорит: — А Чэвон не будет против если у неё... появится брат? Или сестра... Ёнбок на секунду замирает. А потом, отложив руки с клавиатуры, смотрит на свою будущую супругу с удивлением. — Я пока... не особо хочу. Это... ответственность, огромная. Может ещё поживём?.. — А, да, да, конечно! Я просто... просто спросила, — говорит она, неловко пряча лицо в его белокурых локонах. — Не сразу, так не сразу. Кольца без камней. Удобные, минималистичные, красивые и, главное, практичные. — Чтобы не надо было каждый раз снимать. И не цеплялось ни за что, — говорит Ли, пока оплачивает среднюю сумму. Скоро-супруга кивает. И вот они вечером, в той же самой кухне, с теми же самыми кружками медленно пьют чай, выжидая Чэвон после курсов, тихо шепчут друг другу слова. — Не нервничаешь? — спрашивает Содам, поднимая взгляд, словно кот. — Нет. Мы же идеальные. Да. К сожалению, "идеальные" не значит "люблю".

***

Бабочка слегка давит на горло, пока Ёнбок заправляет рубашку в черные, прямые штаны. Помнётся, но ничего страшного. Он надевает то же самое каждый день, каждое утро, когда собирается на работу, но сейчас пальцы дрожат сильнее. Хоть он и пытается это скрыть. Зеркало отражает его уставший вид. Россыпь веснушек скрыта за слоем макияжа. Лёгкого, не для того, чтобы его назвали фембоем или же транссексуалом, а чтобы сбежать от точек ранений. Потому что... «Я очень люблю твои веснушки, Ёка». Бррр! Вспоминать прошлое при таком важнейшем событии на кону — грех! Ёнбок впервые за всю свою жизнь выходит замуж женится, такое почтенное мероприятие сопровождать глупыми мыслями запрещено. — Готов? Скоро начинаем, — говорит на ухо коллега по работе, который каким-то боком попал в список приглашённых. «Как?» — Ёнбок подумает позже. Пока он входит к алтарю по правую сторону, смотрит на гостей, медленно разбирающие места. Где-то там выглядывает младшая сестра Содам, машущая Ёнбоку рукой, вот там с краю сидит её самый лучший друг с пелёнок, о котором она рассказывала единожды. На первых рядах родители. Чуть дальше — Чэвон и Шони. Гул, разговоры и волнительные переговоры прекращаются, как только слышится первый шаг в арке. А потом ещё один. Цок-цок, слишком элегантно для того, чтобы Ёнбок не зажал в руках ткань своих брюк. Он видел Содам в этом платье. Ещё в примерочной. Но сейчас... Сейчас она выглядит абсолютно по-другому. До невероятности красивая. Деликатная, статная. Взгляды на неё прикованы оковами, заставляют на секунду сгорбиться, посмотреть на супруга испуганно — «со мной что-то не так?», но Ёнбок в ответ бы только удивлённо разинул рот. Она встаёт перед ним медленно, сложив руки перед собой. Зал затихает. — Мы собрались вместе, чтобы отпраздновать брак Ли Ёнбока и Рой Содам. Мы вместе помним, что брак – это нелегко... Они смотрят друг на друга, не отрывая взгляда. Даже не вслушиваясь в расписанную заранее речь священника — это всё не важно. Важно только то, насколько ярко горят глаза супруги. Ёнбок настолько глубоко погрузился в рассматривание её искры в глазах, что не расслышал тихие писки. С каждой секундой оно становилось громче, а потом и вовсе погрузило весь зал в панику. — Что... Что происходит? — отрывается от речи священник, поднимая взгляд на огромные двери. Из них выходят люди в служебной форме. — Срочная эвакуация, пожарная тревога! — кричат они, пока Ёнбок сжимает в руках ткань своих брюк. День X. Пожарная тревога.