М+М: История запретной связи в новом мире.

Холод. Масато очнулся от резкого спазма, сотрясшего все тело, будто током ударило по оголенным нервам. Его щека прилипла к чему-то мокрому и вязкому – земле, пропитанной гнилью листьев и чем-то еще… металлическим, резким. Кровь. Он поднял голову, и мир заплясал перед глазами, расплываясь в серой мути. Туман. Густой, как похоронный саван, пропитанный смрадом сырости, разложения и той самой, удушающей железистой сладостью. Ветви над головой скрипели, словно переломанные кости в тисках. — Мася? Голос матери. Тонкий, сдавленный, как у затравленного зверька. Он резко перевел взгляд, превозмогая тошноту. Мамако сидела рядом, в своей розовой кофте и юбке, теперь безнадежно испачканных грязью и темными пятнами. Ее глаза, огромные и пустые, были залиты первобытным ужасом. Губы подрагивали мелкой дрожью. Рядом валялись грубые кожаные доспехи – будто сброшенная кожа какого-то монстра. Стартовый набор? Идиотизм. Он тут же нащупал в мокрой траве холодный металл. Кинжал. Ржавый, с зазубринами, но смертоносный осколок в этом кошмаре. — Мы в исекае… – его шепот сорвался в хрип. – Типа… как в Гримгале. Мамако не ответила. Она смотрела на свои ладони, будто впервые видев эти куски плоти, способные на… что? На что они были способны? Шорох. Ледяная игла пронзила Масато. Он замер, впиваясь взглядом в серую пелену. Из тумана выплыло оно. Гоблин. Кривые, как корявые сучья, ноги под зеленовато-серой кожей. Глаза – желтые щелочки, полные тупого, ненасытного голода. В руках – дубина, утыканная ржавыми гвоздями, обмотанная окровавленными тряпками. — Б-бежим… – Мамако судорожно вцепилась в его руку, но он рванулся вперед. Бегство – смерть. Эта тварь догонит. Бой – кровавый шанс. Гоблин заурчал, низкое рычание вырвалось из глотки, и прыгнул. Кусок гниющего мяса, движимый инстинктом убийцы. Удар. Масато рванулся вбок. Воздух с визгом рассекла дубина, чудом не размозжив висок. Адреналин вскипел в жилах. Он всадил кинжал в живот твари, почувствовал, как лезвие застревает в упругой плоти. Гоблин взвыл – не смертельно, а яростно – и ударил рукоятью по лицу. — Гха! Хряск. Кровь хлестнула из носа, горячая и соленая. Он попытался вырвать клинок, но гоблин уже бил, бил тупыми, тяжелыми ударами по рукам, плечам, спине. Мир мигал, погружаясь во тьму с каждым ударом. Боль была оглушительной, лишающей мысли. — Мама! – хрип вырвался из перекошенного рта. – Меч… возьми меч! Она была статуей. Застывшей в ужасе. Гоблин занес дубину снова. Для добивания. ЩЕЛЧОК. Ребра треснули под ударом, как сухие прутья. Масато рухнул на колени. Изо рта брызнула слюна, смешанная с алым. Он задыхался, каждый вдох – нож в груди. И тут – второй. Быстрее. Меньше. Глаза-бусинки сверкнули. Легкий топорик в его руке уже описывал дугу. — Н-нет… – прошептал Масато, видя блеск стали. Топор вонзился. Боль. Острая. Жгучая. Белая вспышка в сознании. Лезвие прочертило по ребрам, разрывая кожу, мышцы, жилы. Кровь хлынула ручьем, горячим потоком заливая бедро, землю под ним. Жизнь утекала со страшной скоростью. — А-ААААРГХ! Его вопль, полный агонии и ужаса, наконец, сорвал Мамако с места. Ледяной панцирь страха треснул. Она увидела: Сына. На коленях. Истекающего кровью. Его глаза – стеклянные от боли. Гоблина. Замахивающегося топором для последнего удара. Щелчок в сознании. Не мысль. Инстинкт глубже, древнее страха. Она схватила меч. Тяжелый, неудобный. Размах. Клинок рассек воздух с мокрым, сочным ХРУСТОМ. Гоблин замер на миг. Потом его верхняя половина медленно, почти невесомо, съехала с нижней. Кишки, фонтаны алой крови, обрывки кожи – все это выплеснулось наружу с отвратительным хлюпающим звуком, залив гниющие листья. Тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Мамако. Ее руки, лицо, грудь – все было залито теплой, липкой кровью. Чужой. Ее? Его? Мир плыл. Я… я убила… Я разрубила… пополам… Мысли не складывались. Только отвратительная физиология зрелища: запах свежих внутренностей, пар от них в холодном воздухе. Первый гоблин – тот, что бил дубиной – зашевелился. Он был жив. Кинжал Масато все еще торчал в его животе, как жуткий трофей. Он заковылял, отталкиваясь локтями, глаза вылезли из орбит, полные животного ужаса. Увидев останки собрата, он издал тонкий, пронзительный визг – нечеловеческий звук страдания. Споткнулся о корень. Упал. Завопил. И снова пополз, потом побежал, хватаясь за деревья, оставляя на коре кровавые, скользкие отпечатки, пока не скрылся в тумане. Мамако даже не повернула голову. Ее взгляд был прикован к лицу сына. Бледному, как полотно, искаженному гримасой невыносимой боли. Он судорожно сжимал бок, но кровь сочилась сквозь пальцы, алая и неумолимая. — Ма…мама… – хрип вырвался из его пересохшего горла. Предсмертный хрип. Она рухнула перед ним на колени. Грязь впитывала кровь. — Н-нет, нет, нет… – ее руки тряслись как в лихорадке. Она сорвала рукав с собственной кофты – розовая ткань мгновенно пропиталась алым – и прижала к зияющей ране. – Держи… держи крепче… ради всего святого… Он застонал, его тело содрогнулось от новой волны боли. Ее пальцы, скользкие от крови, нечаянно соскользнули по его животу, чуть ниже раны, к поясу брюк. — М-мам… – в его глазах мелькнул испуг, не только от боли. — Шшш… всё хорошо… – ее голос звучал неестественно высоко, на грани истерики, но она заставляла его быть нежным. – Мама здесь… Мама с тобой… Почему я так чувствую его кожу под пальцами? Почему этот контакт… жжет? Почему внутри все сжимается и… пульсирует? Это ужас? Или… Смех. Легкий, звонкий, как разбитое стекло по камню. Они вздрогнули, как от удара током. Перед ними стоял ребёнок. Лет десяти. В безупречно белых одеждах, ослепительных на фоне грязи и крови. И он улыбался. Широко. Слишком широко, обнажая ровные, слишком белые зубы. — О-о-о… – он покачал головой с преувеличенным сожалением. – Какая трогательная сценка материнской заботы… Прямо до слез… если бы не эта вульгарная вонь крови. Мамако инстинктивно прижала Масато к себе, пытаясь закрыть его рану, его наготу, его боль. Ребёнок рассмеялся, звук был чистым и леденящим. — Мамочка пытается спрятать свое сокровище… Как мило… Бог-ребёнок продолжал смеяться. Тихо. Беззвучно. Только плечи подрагивали в конвульсиях веселья, а в огромных, бездонных глазах не было ничего, кроме пустоты и ледяного, ненастоящего любопытства. Туман сгущался, как похоронный саван, обволакивая поляну, превращенную в бойню. На земле, залитой чернеющей кровью и внутренностями, сидели двое – мать и умирающий сын. Бог-ребёнок склонил голову набок, его широченная, застывшая улыбка не сходила с лица. — "Я призвал вас сюда, знаете ли…" – его голосок звенел, как колокольчик, но в нем резонировала сталь. — "Мне стало… смертельно скучно. Миры текут, как песок сквозь пальцы, а вы – такие хрупкие! Один жалкий гоблин – и ты уже красишь землю, мальчик! Ха-ха-ха!" Его смех оборвался резко, как перерезанное горло. — "Поэтому… подарок! Каждый из вас может выпросить у меня одну… безделушку. Что-то, что продлит ваш жалкий спектакль." Мамако, стискивая сына, тут же выдохнула, голос сорвался на визг: — Исцелите его! Пожалуйста, исцелите моего сына! Силы, здоровье – все что угодно! Но Масато, стиснув зубы от боли, сжал ее запястье с неожиданной силой. — Мама… Дай… мне. Он поднял голову, его затуманенные болью глаза, полные ненависти и отчаяния, встретились с пустотой божественного взгляда. — Дай… моей матери… силу… исцелять. Любой ценой. Бог замер. Потом рассмеялся – долгим, наслаждающимся смехом. — "О-о-о! Какая жертвенная любовь! Режет слух своей фальшивостью! Но нет-нет-нет… Обычное исцеление? Скучно! Где драма? Где… извращенная поэзия?" Его пальцы щёлкнули. Звук, как хлыст. — "Вот мой дар, "Жрица Любви"! Исцеляй любые раны… своим телом. Чем больше контакта… тем быстрее плоть срастется. Ха! Представляю, как это будет выглядеть!" Мамако застыла. Ледяная волна прокатилась по спине. — …что? – прошептала она, не веря ушам. — "О-о, глупенькая?" – бог притворно надул губки. — "Ты должна прижиматься к его ранам. Голой кожей. Втирать в них свое тепло, свой пот, свою… сущность. Чем интимнее… тем эффективнее. Ха-ха-ха! Идеально!" Масато попытался протестовать, но Мамако уже двигалась. Ее пальцы, липкие от его крови, дрожали, но действовали с пугающей решимостью. Она стаскивала с себя кофту. Потом юбку. Холодный воздух обжег кожу. — М-мама?! Нет! – голос Масато был хриплым от ужаса и стыда. — Молчи, – ее слова звучали как скрежет камня, но слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. — Рана… так глубока… Он умирает на глазах… Нет выбора… Нет… даже если это… кощунство. Даже если он увидит… это. О, Боже… прости… — Я… должна. Она наклонилась, дрожащими пальцами расстегнула его окровавленную рубашку, обнажив бледную кожу живота и жуткую, пульсирующую рану на боку. Кровь все еще сочилась. И тогда он увидел. Между ее бедер, там, где должна была быть только женская плоть… было нечто иное. Небольшой, но отчетливый, чужеродный член, мягко покоящийся на ее лобке. Стыдливый и одновременно ужасающе откровенный. Футанари. Дар бога? Проклятие? Масато почувствовал, как волна жгучего стыда и непостижимого, дикого ужаса захлестнула его. Мама… это… что…? Мамако поймала его взгляд. Ее лицо исказилось гримасой невыносимого унижения и страха. Он видит. Мой сын видит этот… уродливый дар. Этот позор. Она закрыла глаза на мгновение, сглотнув ком в горле. Потом прижалась к нему. Грудью к его животу, прямо к ране. Ее тело, ее вся плоть, включая тот чужой вырост, оказалась вплотную к его окровавленному боку. Масато замер. Ее кожа была обжигающе горячей. Мягкой. И чужой в своей двойственности. Он почувствовал легкое, непроизвольное движение того между ее ног против своей кожи. Его собственное тело предательски отозвалось смутным, постыдным толчком где-то внизу живота, тут же подавленным волной тошноты и ужаса. Она застонала – не от боли, а от глубокого, внутреннего страдания, когда ее плоть коснулась разорванной плоти сына. И начала медленно, методично двигаться, втирая в кровоточащую рану пот, кожу, свое тепло, свою скверну. — Это… работает? – прохрипел он, чувствуя, как адская боль чуть отступает, уступая место жжению и странному, тошнотворному облегчению. Плоть под ее грудью, под ее животом, под тем… действительно срасталась. Но облегчение было отравленным. Она кивнула, не в силах говорить. Слезы текли ручьями. Каждое движение было порчей, язвой на душе. Я втираю в рану сына свою плоть… свою… мерзость. Это исцеление? Или величайший грех? Ее тело выполняло работу, но душа корчилась в агонии. Она чувствовала, как ее чуждая часть непроизвольно реагирует на близость, на тепло его тела, на трение. Это было невыносимо. Унизительно. Токсичное утешение. Наконец, она отстранилась. Дрожь пробивала ее насквозь. Рана… исчезла. Остался лишь тонкий, розовый шрам, как страшное напоминание. Масато тут же, судорожно, потянулся к своей рубашке, пытаясь прикрыть наготу, шрам, память о прикосновениях, о том, что он видел и чувствовал. — С-спасибо… мам… – он не мог смотреть ей в глаза. Его щеки пылали пожаром стыда и смятения. Почему это… возбудило? Почему я чувствую эту… гадкую благодарность вместе с отвращением? Мамако молча, торопливо натягивала одежду, но руки ее предательски дрожали. Она чувствовала, как то между ног все еще пульсирует, смущенно прячась под тканью юбки. Он почувствовал. Я видела его взгляд. Ужас. И… что-то еще. О, Господи… Бог наблюдал за этим, прикрыв рот изящной ручкой в наигранном смущении. — "О-о-о… Какая трогательная сцена! Материнская любовь, замешанная на крови и… интимности! Шедевр!" Потом его улыбка стала шире, оскалом. — "Ну что, мамочка? Довольна своим… уникальным даром? Теперь ты действительно Жрица Любви! Ха-ха-ха-ХА!" Мамако не ответила. Она лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Тишина повисла тяжелым, звенящим саваном. Каждая капля крови, сочащаяся из ее ладоней, была немым обвинением. Бог-ребёнок лишь рассмеялся, его смех, как ледяная крошка, впивался в кожу. Затем он повернулся к Масато, пустые глаза сверкнули азартом. — "А теперь ты, милый, изуродованный мальчик. Что выпросишь у меня? Давай, не скулись!" Масато медленно поднял взгляд. Боль отступила, оставив лишь пустоту и леденящую ярость. Он видел унижение матери, видел кровь на ее ладонях, видел этот ужасный дар, которым ее наградили из-за него. Его пальцы сжались в бессильные кулаки. Он посмотрел на мать. В ее глазах – невысказанная боль, стыд, но и… безусловное доверие. "Что бы ни выбрал… я с тобой", – говорил этот взгляд. Ненависть к богу вскипела в нем, смешавшись с отчаянием. — Я хочу… – его голос был низким, хриплым, как скрежет камня, — Великую магическую силу. Чтобы сжечь этот мир. Чтобы раздавить таких, как ты. Бог замер. Его губы растянулись в оскале чистейшего, безумного восторга. — "О-о-о! Великую магическую силу?! – он закатился смехом, хлопая в ладоши. – "Какое восхитительное тщеславие! Просто прелесть!" Он поднял руку. Воздух вокруг нее сгустился, заискрился, превратившись в клубящуюся синеватую тьму, холодную и бездонную. Резким жестом он швырнул ее в Масато. Синий вихрь, жидкий и зловещий, как ртуть, обвил его, проник под кожу, влился в кости, в мозг. Масато зажмурился, его тело выгнулось в неестественной, мучительной дуге. Казалось, его рвет на части изнутри, каждую клетку наполняет ледяной огонь. Он впился пальцами в землю, вырывая клочья дерна. Хотел кричать, но голос не слушался. Мамако вскрикнула, сделав шаг, но ее остановил ледяной взгляд бога. "Не мешай игрушке!" И вот… все кончилось. Так же внезапно, как началось. Масато открыл глаза. Ничего. Ни вспышек, ни энергии, ни знания. Он поднял руку, разглядывая ладонь. Та же бледная кожа, те же тонкие вены. Только ощущение… пустоты внутри. Огромной, зияющей. — Что… – он сжал кулак, не чувствуя ничего, кроме собственных мышц. – Что это было? Где она?! Бог смотрел на него, его улыбка стала еще шире, почти до ушей. Масато попробовал. Сосредоточился изо всех сил. — "Огненный шар". Тишина. Ни искры. — "Ледяная стрела". Ничего. Воздух не дрогнул. — "Молния". Пустота. Только стук собственного сердца в ушах. — Ты… – его голос сорвался, в нем заплясала бешеная ярость, смешанная с паническим ужасом. – Ты обманул меня! Тварь! Где моя сила?! Бог рассмеялся. Это был не смех, а вопль безумия, раскаты грома в тишине леса. Он схватился за живот, катаясь от хохота, слезы ручьями текли по его лицу. — "О, ты… ты просто бальзам на мою душу! Ты правда думал, что стоит только пожелать – и станешь повелителем стихий?! Ха-ха-ха! Ты – НОЛЬ! Пустое место! Ха-ХА-ХА!" Масато стиснул зубы до хруста. Ярость, черная и всепоглощающая, подкатила к горлу. Он хотел броситься на этого карлика, разорвать его. Но тело не слушалось. Была только пустота. Глубокая, всепоглощающая. Он чувствовал себя выпотрошенным. Идиот. Наивный, жалкий идиот. Сжечь мир? Я даже искры высечь не могу. Горькая усмешка искривила его губы. Не от веселья. От глубочайшего, леденящего отчаяния и самоуничижения. Бог успокоился, вытирая мнимые слезы. — "Я не обманул, червячок. Сила – в тебе. Огромная. Бездонная. Но как достать ее из этой пустоты… как заставить служить…" – он сделал игривый жест рукой, — "это уже твоя головоломка. Надеюсь, она тебя развлечет перед концом!" Его тело начало терять очертания, расплываясь, как дым на ветру. — "До скорого, мои многострадальные игрушки. Не разочаровывайте меня…" И он исчез. Оставив после себя только запах озона и ледяное эхо своего смеха. Они остались одни. В звенящей тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием и далеким карканьем ворона. Масато рухнул на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева. Физически он был цел – рана затянулась шрамом. Но внутри была пустыня. Пустота после обещанной силы. Стыд от увиденного у матери. Унижение от насмешки бога. Травма боя. Все смешалось в тяжелый, токсичный ком. Он чувствовал себя выброшенным на берег после кораблекрушения. Обессиленным. Ничтожным. Мамако опустилась напротив него, поджав ноги. Она смотрела на сына, на его опустошенное лицо, и слова застревали в горле. Стыд за свое тело, за свой дар, за то, что он видел ее такой – уродливой – жгло изнутри. И вместе с ним – всепоглощающая, гипертрофированная тревога за него. Что с ним? Что он чувствует? Как жить с этим... этим между ног? — Ты… – она начала, но голос предательски дрогнул, сорвался на шепот. — Я… в порядке, – он ответил монотонно, глядя куда-то в пространство перед собой. — Просто… нужно подумать. Как выжить. С этим. – Он жестом обозначил все вокруг и себя. Он пытался думать. О силе, которая была пустотой. О мире, где гоблины рвут тебя на части. О матери, которая… которая теперь была другой. Он украдкой взглянул на нее. Она сидела, обхватив колени, лицо скрыто падающими прядями волос. Но он видел, как ее плечи слегка подрагивают. Она выглядела хрупкой. Разбитой. И в то же время… чужой. Из-за того, что скрывалось под юбкой. Из-за того, что она сделала. Он тут же отдернул взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. Черт, черт, черт… Он не мог выкинуть из головы. Ее тело. Горячее. Мягкое. Прижатое к нему. И оно. Тот чужой вырост, нечаянно коснувшийся его кожи. Стыдное возбуждение тогда… и леденящий ужас сейчас. Мамако тоже, казалось, видела эти картины заново. Ее щеки горели под слоем грязи. Она судорожно сжала ткань юбки, пытаясь подавить дрожь, подавить память о реакции того на близость сына. Он почувствовал. Он знает. Как смотреть ему в глаза? — Нам нужно… двигаться, – наконец, прорычал Масато, вставая. Каждое движение давалось с усилием. – Если здесь гоблины… где-то должны быть люди. Или смерть. Все равно. Мамако кивнула, поднимаясь. Ее ноги дрожали. — Ты… – она осторожно посмотрела на него, — ты уверен, что… можешь? Он хотел огрызнуться, но увидел в ее глазах тот же ужас, ту же пустоту, тот же стыд. И свою вину. — Да, – просто сказал он, отводя взгляд. – Спасибо. За… тогда. За то, что живой. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Я же мама, – прошептала она, и в этих словах была вся ее жертвенность и вся ее боль. Они замолчали. Ветер шелестел кроваво-золотыми листьями над головой. Солнце садилось, бросая длинные, уродливые тени. Страх витал между ними – страх мира, страх друг друга, страх того, что скрыто под одеждой и в глубине их израненных душ. Они не говорили об этом. Не могли. Слова были бы слишком страшны. Солнце почти коснулось горизонта, залив лес багровым и лиловым светом, как старая кровь на стали. Тени деревьев когтями цеплялись за землю. Становилось холодно. Масато почувствовал озноб – не только от воздуха. Они шли молча, продираясь сквозь чащу, пока не вышли к обрыву. Внизу бушевал водопад, его рев заглушал мысли. Вода падала с яростью, разбиваясь о камни в облаке ледяных брызг. — Здесь… тихо, — пробормотала Мамако, глядя на пенящуюся воду. Красота казалась кощунственной. Масато кивнул, его мысли метались между пустотой внутри и образом материнского тела, прижатого к ране. — Вдоль реки, — сказал он глухо. — Должны выйти к людям. Мамако согласилась, ее голос звучал бесконечно устало. — Да… но ночь близко. Укрыться… надо. Масато подошел к водопаду, протиснулся за стену падающей воды – и нашел нишу в скале. Сырую, но скрытую. — Мама! Сюда! Она осторожно пролезла за ним. Пространство было тесным, влажным, но защищенным. — Это… сойдет, — прошептала она, избегая его взгляда. Близко. Будем слишком близко. Они молча собрали мох, сухой хворост для подстилки. Работали, погруженные в тяжелое молчание, каждый носил в себе груз невысказанного ужаса и стыда. Воздух между ними был наэлектризован непроизнесенным. Когда жалкое подобие ложа было готово, Мамако сказала, глядя в сторону: — Ложись первым. Я… сбоку. Масато хотел отказаться, но понял – спорить бесполезно. Он лег на бок, лицом к холодной скале, съежившись, стараясь стать как можно меньше. Не касаться. Не чувствовать. Но пещера была тесной. Он почувствовал, как она осторожно опускается позади него. Их тела неизбежно соприкоснулись. Ее грудь мягко уперлась в его спину, живот – в поясницу. Тепло ее тела было почти невыносимым. И тогда он почувствовал это. Через слой одежды, но ощутимо. Легкое, но отчетливое давление, инородное упругое тепло в районе ее лобка. Оно. Прижалось к его пояснице. Масато замер, его мышцы напряглись до предела. Черт… нет… Между его собственных бедер что-то предательски набухло, отозвавшись на близость, на память, на токсичное тепло. Он стиснул зубы, подавляя волну стыда и паники. Нет, нет, НЕТ! Мамако, казалось, почувствовала его напряжение. Или свою собственную реакцию? Она замерла. Потом чуть ослабила объятие, но не отодвинулась. — Это… тебе не противно? – ее шепот был едва слышен над ревом воды. — Н-нет… – он попытался говорить ровно, но слово вышло сдавленным. Да. Противно. И… нет. И это самое страшное. Наступила тишина, заполненная грохотом водопада и гулким стуком сердец. Потом Масато заговорил, глядя в темноту скалы: — Мам… ты… боишься? Он не ожидал, что спросит. Слово сорвалось само. Она не ответила сразу. Потом: — До смерти, – ее голос дрогнул. — Всего. Этого мира. Себя. Тебя… за тебя. Что будет… Он почувствовал, как ее пальцы слегка сжали его руку. Холодные. — Но… мы должны справиться, – добавила она, и в этом была не надежда, а отчаяние и приказ самой себе. Масато хотел верить. Но вера была разбита. Остался только страх и пустота. — Мам… – он начал и замер. Спросить? О том? О ее даре? О том, что он чувствовал? Слова застревали в горле, обжигая. — Ты… не жалеешь? Что… выбрала это? Она долго молчала. Думала не только о себе. О нем. О том, как он смотрел на ее уродство. — Нет, – ее голос прозвучал с неожиданной, хрупкой твердостью. — Если бы пришлось… я бы снова разделась. Снова прижалась. Чтобы ты жил. Даже если… даже если это ад. Масато закрыл глаза. Ее слова были и утешением, и новым ножом в сердце. Ради меня. Она стала такой… ради меня. — Спасибо, – прошептал он, и в этом "спасибо" была гора вины. Она не ответила, лишь чуть сильнее прижалась к нему. Он почувствовал, как оно снова мягко уперлось в его спину. Они лежали так, слушая вой водопада. Страх, стыд, неловкость, ужас перед будущим и перед друг другом – все это кипело внутри. Но в эту минуту они были вместе. Связанные кровью, болью, уродливым даром и непроизносимым стыдом. Это было их единственным укрытием в жестоком мире. Хрупким и отравленным. Но пока – единственным.