The Race for Life

Пыльные отблески солнца падали на гаражную площадку, растворяясь между корпусами машин. День клонился к вечеру. Машины стояли ровными рядами, сверкая кузовами в последнем свете. Аарон сидел на бетонной ступеньке, откинувшись спиной к стене. Он держал в руках бутылку воды и выглядел так, будто вот-вот задаст вопрос, который долго не решался произнести вслух. Лайла стояла неподалеку. Сегодня она была без комбинезона, в чёрной майке и старых джинсах, с закатанными штанинами. Свет выхватывал отблески красноватых волос, заплетённых в небрежную косу. Она держала в руках планшет, но Аарон видел, что она не читает. — Можно спросить? — наконец проговорил он. — Ты и так уже спрашиваешь, — отозвалась она, не поднимая головы. — Почему ты и Кевин… — он запнулся. — Ну, вы не выглядите, как брат и сестра. Лайла усмехнулась. — Потому что ты смотришь глазами чужака, а у нас всё… сложнее. Она подошла ближе и села рядом, скрестив ноги. Лайла не была похожа на типичную пятнадцатилетнюю девочку. В её взгляде было нечто взрослое. — Многие думают, что Кевин холодный и равнодушный, но они не видели, как он жил. Как мы жили. Аарон молчал. Он смотрел на неё и в глазах его скользнуло искреннее внимание. Он не был болтливым по натуре, но умел слушать. — Я расскажу тебе, — сказала Лайла. — Всё равно ты теперь один из нас. Тебе нужно знать. Она сделала паузу. На мгновение Аарону показалось, что она возвращается куда-то далеко в воспоминания, которые бы она хотела забыть навсегда. — Началось всё, когда мне было годика три, а Кевину десять. Наш отец… он пил, всегда. С утра до ночи. Поначалу это было пиво. Потом всё, что попадалось и с каждым глотком он становился другим. Аарон напрягся. Он знал, что будет дальше, но не перебивал. — Мы жили в старом доме за городом. Мама работала на двух работах. Мы почти не видели её, только ночью, когда она приходила уставшая, а Кевин ждал её на кухне, чтобы поговорить хоть немного, а я притворялась спящей, но слышала всё. Она замолчала. Аарон видел, как дрожит её нижняя губа, но голос оставался спокойным. — Когда мне было четыре, мама исчезла. — Исчезла? — переспросил он тихо. — Отец сказал, что она ушла. Просто собралась и ушла, но Кевин… он не поверил. Он помнит что ночью был шум, крики и звук разбитого стекла, а потом тишина. Аарон опустил взгляд. — Потом начался ад. Нас он бил раньше, но теперь это стало для него ежедневным занятием. Он приходил домой пьяный, вонючий, с красными глазами и вымещал всё на Кевине. Я была маленькой, он трогал меня редко. Лайла вдруг посмотрела на Аарона. — И ты думаешь, он холодный? — прошептала Лайла. — Он сжёг себя, чтобы я жила. Чтобы у меня был шанс стать кем-то. Чтобы я вообще дожила до пятнадцати. — Лайла… — Аарон смотрел на неё иначе. — Он не обнимает меня, не говорит «люблю», не зовёт по имени, только «эй» или «ты». Но он каждую неделю оставляет мне кофе с корицей на кухне. Даже если не ночевал дома. Он проверяет давление в шинах моей машины и ни разу не пропустил день, когда я болела. Он не должен быть тёплым, Аарон. Он живёт для того чтобы я была в порядке. Аарон медленно кивнул. — Мне жаль, что ты через это прошла. Лайла вскинула на него взгляд. В её глазах была благодарность. — Это не так, — сказала она. — Это моя жизнь. 

***

«В детстве я научился двум вещам: не верить в чудеса и стоять между монстром и тем, кого ты любишь.» Дом, где они жили, не был старым, но казался таким. Потолок облупился от влажности, обои в коридоре отходили от стен, линолеум в кухне местами скручивался. Было ощущение, будто дом сам устал от криков, от ударов, от запаха спиртного, который въелся в дерево и штукатурку. На первый взгляд обычный дом. Даже уютный. С деревянным крыльцом, старыми фото на стенах, куклами в комнате Лайлы, но это была клетка. Кевину было десять, когда всё пошло под откос. Он знал, что отец пьёт. Это стало постоянным с самого раннего детства, но в тот год всё стало иначе. Мама исчезла. И вместе с ней любовь, забота, защита. Всё, что держало дом в равновесии, испарилось. Остался отец.  — Где мама? — спросил Кевин однажды вечером. Отец сидел у телевизора, не отрывая глаз от мутного экрана. Его щеки были красными, глаза мутными. Он повернулся, медленно, как зверь, которого потревожили во время еды. — Ушла. Сказала, задолбали вы. Особенно ты. Кевин стоял, как вкопанный. Он понимал, что-то не так. Внутри него всё кричало не верь ему, но он был ребёнком. Десять лет, какой выбор у него был? С того дня всё изменилось. Отец начал пить раньше, уже с утра. Он стал забывать, что дети нуждаются в еде, что Лайле нужно давать еду, что счета не платятся сами собой. Иногда они сидели в темноте по нескольку дней без света. Он не бил каждый день, но достаточно часто, чтобы Кевин всегда ждал удара. Он перестал расслабляться даже во сне. Он ложился, прижав подушку к груди, и слушал скрип ступеней, дрожание пола, шум бутылки о стол. Когда отец подходил к нему, Кевин не сопротивлялся. Он знал: если он встанет на пути, Лайла не пострадает. Так продолжалось из месяца в месяц. Годами. Когда ему исполнилось пятнадцать и Лайле было восемь, Кевин стал выше, крепче, но это не останавливало отца. Тот бил его с такой же яростью, как и раньше. Просто теперь Кевин не плакал. Он научился прятать синяки под капюшоном. Учителя давно перестали задавать вопросы. Им было проще думать, что “это переходный возраст”, чем поверить, что подросток приходит на занятия после побоев. Он жил ради одной цели чтобы Лайла не почувствовала, в каком аду они живут. Он вставал раньше, чтобы приготовить ей овсянку. Он учил её читать. Заплетал ей косички. Помогал вырезать снежинки из бумаги, когда шёл снег. Он был ребёнком, ставшим родителем и всё это время он ненавидел себя. За бессилие, за то, что не мог увести сестру. За то, что иногда в  особенно тяжёлые ночи он хотел уйти и не возвращаться. Но он возвращался. Каждый раз. В семнадцать лет он поступил в университет на спортивную программу. Его приняли за достижения. Это был первый шаг к свободе. Он должен был уйти.  Но не смог. Он остался жить дома. Учился, тренировался, а по ночам  возвращался в ад. Чтобы быть рядом с Лайлой. Чтобы убедиться, что она жива, цела, что её никто не тронул. Однажды тренер сказал ему: — У тебя звериный инстинкт, Кевин. Ты всегда идёшь вперёд, не думая о боли. Кевин усмехнулся тогда, про себя. Он не шёл вперёд. Он просто прикрывал тыл.

***

  «Иногда единственное, что держит человека на поверхности — это то, что он кому-то нужен.» Раннее утро. Тусклый свет пробивался сквозь занавески. Комната ещё дышала холодом, но из кухни доносился слабый запах подгоревшего тоста результат попыток Кевина приготовить завтрак до того, как проснётся Лайла. На кухне стоял тёплый пар от дешёвого чая и подогретого молока. Он всё приготовил заранее, не потому что хотел быть «хорошим братом». В зале стоит старая табуретка. На ней сидела Лайла. Десятилетняя девочка, с немного торчащими ушами, слишком большими глазами и длинными, светло-русым волосами, которые она позволяла расчесывать только ему. — Туго не делай, — сказала она, качнувшись вперёд. — У меня потом голова болит. — Не дергайся, — спокойно ответил Кевин, проводя щетиной гребня по её спутанным прядям. — Если хочешь красиво, придётся потерпеть. — Я не хочу красиво, — фыркнула она. — Я хочу, как в мультике. Он улыбнулся. Не сказал ничего. Он не знал, что это за мультик, но представлял какой-то, где всё солнечное, девочка смеётся, а мама заплетает ей волосы или, может, папа, но точно не тот, что живёт в их доме. Он делал косу медленно. — А сегодня ты принесёшь конфеты? — Посмотрим. Может, останется время. — Его голос звучал спокойно. Никто бы не догадался, что он спал два часа, что за ночь получил локтем под рёбра, что у него снова кровь из губы. — Я бы хотела жвачку, клубничную. И… — она замолчала, — …и чтобы ты пораньше пришёл. Он остановился на секунду. Потом продолжил заплетать, голос ровный: — Хорошо. Я постараюсь. Лайла не видела, как он сжал зубы. Ему не хотелось лгать, но он не мог обещать. Университет, тренировки, иногда работа на заправке. Он не знал, будет ли возможность вернуться до ночи, но он постарается. Ради неё. Когда она встала, он поправил последний узел. Завязал розовую резинку. Она вздохнула и посмотрела в окно. — Ты думаешь, мама видит нас? Он резко выпрямился. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё, в упор, как будто впервые слышал голос сестры. — Наверное, — выдавил он. — Наверное, да. Она кивнула без лишних вопросов, как будто этого было достаточно. Он не мог ей сказать, что не знает, где их мать. Что он не верит, что она ушла по доброй воле. Что он не уверен, жива ли она. Он не мог это сказать. Потому что пока Лайла верит у неё есть шанс. Позже Кевин ушёл. Он накинул куртку, взял рюкзак, прошёл мимо комнаты, где спал их отец или валялся пьяный на диване, и тихо захлопнул дверь. Он ушёл быстро, не оборачиваясь. Но перед этим он оставил на столе в зале маленький фантик от конфеты. С надписью: «Для самой сильной девочке на свете».

***

Вечер того дня тянулся бесконечно. Кевин задержался. Преподаватель настоял на разговоре после тренировки, потом пришёл новый куратор — он никак не мог уйти. Телефон давно разрядился и мысли вертелись вокруг одного: «Лайла дома одна», но снаружи он выглядел спокойно. Он всегда выглядел спокойно, пока внутри всё гудело от страха. А дома, на другом конце города, всё происходило в замедленном ужасе. Лайла сидела на старом диване, поджав под себя ноги. В руках она сжимала потрёпанного плюшевого мишку, тот был с ней с самого детства. Мех у него стерся на лапках, один глаз держался на нитке, но она не отпускала его даже сейчас. По телевизору шёл мультик, но она его не смотрела. Просто держала включённым, чтобы не было слишком тихо. Тишина в этом доме  враг. В тишине слышно, как скрипит пол, как гремит бутылка и как замирает дыхание. На кухне гремел он. Пьяный уже третий час подряд. Стук, как будто что-то упало. Лайла вжалась глубже в угол дивана. Она не плакала. Кевин говорил: «если он увидит страх, он разозлится». Так что она держалась, только сильнее сжимала мишку. Под пальцами выступил пот. — Ты опять тут одна… — голос отца был вязкий, глухой, с шипением в горле. Он вышел из кухни, пошатываясь. Рубашка на нём была наполовину расстёгнута, пахло дешёвым алкоголем и потом. Она не отвечала. Он подошёл ближе. — Где твой братец… Опять где-то шатается, да? Оставил сестрёнку… совсем одну… — он усмехнулся, обнажая желтоватые зубы. Лайла не двигалась, она была, как камень и в этот момент она пожалела, что Кевин соврал. Что он сказал: «Я постараюсь прийти пораньше». Он не пришёл и теперь он рядом. Отец сел на диван, слишком близко. Она сразу отодвинулась, плотнее прижимаясь к подлокотнику. — Ты уже не маленькая, а, Лайла? — хриплый, обволакивающий голос. Он наклонился к ней и она почувствовала его дыхание на своём лице. — Ты хорошенькая… совсем как мать. И тогда она впервые за столько лет по-настоящему испугалась. Она испугалась того, что может случиться прямо сейчас. Он протянул руку к её щеке и в этот момент дверь в квартиру вылетела с грохотом. Кевин. Он стоял в дверях, весь мокрый от дождя. Он увидел, где сидит Лайла, как она дрожит. Он ничего не сказал. Просто вскочил. В одно мгновение он оказался рядом с отцом и дальше всё случилось быстро. Кевин избил его. Он бил отца, выпуская всю боль и обиду, которую им пришлось пережить. Он мстил за Лайлу, которая испугалась его. Он хотел уничтожить его. — Ты никогда к ней больше не подойдешь. Лайла сидела, не двигаясь. Всё происходило будто в мутной воде, только хрип отца, удары, крик, хруст. Потом снова тишина. Кевин стоял, весь в крови. Он тяжело дышал. Он повернулся к Лайле. — …С тобой всё в порядке? — голос хриплый, словно сорванный криком. Она кивнула. Мишка всё ещё был в её руках. Кевин подошёл, сел на колени перед ней. Руки дрожали, он не мог дышать. Он боялся, что она теперь боится его, но она…Она положила ладонь ему на щёку. — Я знала, что ты придёшь. Кевин закрыл глаза и  впервые за много лет заплакал.