Момент творения

Полвека спустя.       Солнце светило так ярко, что невозможно было не щуриться. Бойко журчащая река сверкала в его лучах, такая холодная и такая манящая в этот до ужаса жаркий день. Фелеан издала боевой клич и совершенно неподобающе для божества рванула к воде, высоко подбирая юбки длинного синего платья, утягивая Ильти за собой. Богини со смехом сбежали с пологого берега, разбрызгивая воду вокруг. Сорел, лежащий в траве неподалеку, сел и потянулся – несколько секунд назад он спал, разморенный жарой. Продирая со сна глаза, он нахмурился и зевнул, пытаясь разглядеть тех, кто потревожил его покой. Блики, скользящие по воде, слепили, но по голосам он смог разобрать, кто же это все-таки был – любезные сестрички. Вдруг его накрыла чья-то тень.       — Сорел, будешь дрыхнуть тут в черной одежде, схлопочешь тепловой удар! – Фелеан стояла над ним, уперев руки в бока. С подола её платья капала вода. Сорел отодвинулся и фыркнул:       — Конечно, мамочка. Богиня хмыкнула в ответ на его слова и, наклонившись, дернула за прядь черных волос, выбившихся из косы. Но, прежде чем он успел возмутиться, она уже упорхнула с берега обратно в воду, окатывая Ильтеа новой волной брызг. Та взвизгнула, когда ледяная вода попала на разгоряченную кожу, но тут же щедро обрызгала сестру в ответ с ехидным выражением лица.       Сорел усмехнулся и вздохнул – кажется, им уже не одна и не две сотни лет, а плещутся, как дети малые. Он подпер подбородок кулаком, с улыбкой наблюдая за резвящимися богинями.       Пользуясь короткой передышкой, Ильтеа наклонилась, безуспешно пытаясь отжать мокрый насквозь подол платья. Тонкая ткань прилипла к телу, обрисовывая его изгибы, и ужасно мешая двигаться. Она раздраженно цыкнула и отпустила юбку, позволяя ей шлёпнуться обратно в воду. Почувствовав чей-то взгляд, она обернулась, с удивлением встречаясь глазами с Соррланом.              Его резко бросило в жар, и тут же словно окатило холодной водой. Он поднял глаза и, взглянув на улыбающееся, прекрасное лицо, прежде не вызывавшее ничего, кроме привычного тепла в груди, отвернулся, пряча алеющие щеки.       Что это?       Сердце трепетало. Нет, не неслось вскачь, в нем будто заперли бабочку, и она билась изнутри, силясь вырваться наружу. Сорел встряхнулся, поежился, мысленно сосчитал до десяти, но это странное чувство все не унималось, только все больше нарастало, как будто вот-вот взорвется.       — Ты чего дергаешься, припадок? – Фелеан брызнула в него водой. Сорел дернулся, пытаясь закрыться рукой, и проворчал:       — Тебе шестьсот лет, или шесть? Не брызгайся, я и так весь мокрый.       — Тоже мне, взрослый и умудренный опытом. – Она ударила ладонью по воде, посылая в его сторону новый ворох сверкающих капель. Он скорчил в ответ ей рожицу и быстро скатился с берега в воду, пачкая и без того уже пострадавшую одежду. Фелеан с хохотом бросилась прочь, а Сорел побежал за ней, желая отомстить. Эта встряска вытянула его из непонятного чувства, грозившего свести с ума, и он был только рад отвлечься.       Ильтеа проводила взглядом высокую черноволосую фигуру, скачущую по воде не хуже горного козла вслед за сестрой, и прикусила губу. Она успела заметить взгляд Сорела и странное выражение его лица, когда он отвернулся – удивление, смущение и внезапный румянец, ярко проступивший на бледной коже. Стоило богине подумать об этом, и память услужливо подсунула ей воспоминание: черные с золотом глаза, смотрящие уж слишком внимательно и восхищенно, словно видя её впервые, и при этом… что это было за чувство в них?       Почему-то вдруг стало жарко. Ильти вздернула руку к лицу и коснулась щеки. Тут же помотала головой, наклонилась и плеснула холодной речной водой себе в лицо, чувствуя, как всё внутри её души трепещет в смятении.       И когда этот маленький мальчик успел так вырасти? Неужели действительно прошла целая сотня лет?

***

      — То, о чем ты говоришь, похоже на описание влюбленности.       — Но ведь… – Сорел нахмурился, вздохнул, и всё же выговорил, чувствуя себя донельзя неловко: – … я люблю и тебя, и Фелеан. Ренгильда мягко улыбнулась:       — Любовь бывает разная. К тому же, я говорю, что твои чувства напоминают влюбленность, а не любовь. Именно влюбленность предшествует той любви, которая соединяет двух несвязанных родством людей. А та любовь, которую ты испытываешь по отношению к нам – это родственные чувства.       — Но… – Сорел зажмурился, пытаясь разобраться в сказанном. – Она ведь была со мной с самого детства, она – часть моей семьи. Неужели я могу чувствовать что-то подобное к той, которая много лет была мне как сестра?       Ренгильда задумчиво окинула взглядом молодого мужчину, растерянно сверлящего глазами стол. На ум ей пришли золотые кудри и зеленые глаза Саланы. Что ж, на такой исход она не рассчитывала, но, в конце концов, род русалок может пойти и от следующих её творений…       — Ты не связан с ней кровными узами, и, если твои чувства откажутся взаимны… вряд ли ваши отношения станут чем-то предосудительным. Соррлан вздернул голову. Перед мысленным взором сверкнуло солнце, запутавшееся в каштановых волосах, и чудесные голубые глаза, соперничающие с небом, отраженным в воде.       — Я не уверен, но… мне надо все обдумать. Спасибо, Рен.

***

      Сидя на перилах беседки, Ильтеа расплетала волосы, вытаскивая из них засохшие цветы ромашки. Ими Солана украсила её косу, после того, как предложила сделать каждой из богинь новую прическу, только сорванный цветок слишком недолговечен, и даже магия Фелеан не могла сохранить им свежий вид надолго. Сухие лепестки едва слышно шуршали, рассыпаясь под пальцами, и вместе с ветром уносились прочь. Ильти подняла взгляд на догоравшую полоску горизонта и слегка поежилась. Холодало.       За спиной послышались тихие, неспешные шаги.       — Ты снова здесь? Мужской голос звучал мягко и немного насмешливо. Сорел подошел ближе и легко запрыгнул на перила рядом. Ильти повернулась к нему и мысленно удивилась тому, что даже сидя он оказался выше нее. Пожав плечами, она снова перевела глаза на горизонт. Кровавая линия, оставшаяся от алого шара, меркла с каждой минутой, погружая мир вокруг в полумрак.       — Почему-то, если смотреть на закат отсюда, то кажется, что я дома. Сорел не ответил. Он не мог понять того, что она чувствовала, ведь он даже не помнил своего родного мира. Но он мог просто находиться рядом, не давая ей совсем провалиться в пучину тоски, если ни одной из сестер, что могли разделить её горечь, не было сейчас с ней.       Ильтеа откинулась назад, прислонясь спиной к одной из колонн, поддерживающих крышу. Люди верят, что время лечит, только с каждым годом, десятилетием и даже веком она лишь сильнее скучала по родине. Их обитель, наполненная теплом, смехом и радостью, райский уголок, где всегда будет спокойно и безопасно, безусловно, тоже была ей дорога, но…       Сорел протянул руку и вытащил из наполовину расплетенной косы сухую ромашку.       — У тебя с собой гребень? Богиня кивнула, раскрыла ладонь, и на ней тут же появился изящный деревянный гребень. Сорел забрал его, а Ильти, поняв, что он хочет сделать, пододвинулась ближе и развернулась к нему спиной. Осторожно перебирая совсем темные в тусклом вечернем свете волосы, он расчесывал каждую длинную прядь до самого кончика, чувствуя, как они шелком скользят между пальцами.       Когда Сорел, закончив, собрал ее волосы в низкий хвост и подвязал лентой, Ильти снова стало холодно, и она вздрогнула.       — Уже совсем вечер. Пойдем обратно? – Сорел склонил голову набок, перекидывая кончик хвоста ей через плечо.       — Ты иди, если устал. Я еще посижу.       — Тут слишком темно. Принести тебе фонарик? Богиня тихо рассмеялась.       — Нет, не нужно. Сложив ладони ковшиком, она подула в них, и тут же развела в стороны – с ее рук вспорхнула ярко светящаяся стайка светлячков и закружилась в ведомом легким ветерком танце вокруг Ильти.       Сердце в груди Сорела ёкнуло. Её лицо, освящённое мягким золотисто-зеленоватым светом, показалось ему ещё прекраснее, чем при дневном свете. Он закрыл и снова открыл глаза, но чудесное видение не исчезло. Сорел тихо вздохнул, глядя на ежащуюся от вечерней прохлады Ильтеа, и, подавшись вперед, осторожно притянул её, прямую и напряженную, в свои объятия. Она снова вздрогнула, на этот раз от неожиданности, но тут же расслабилась, ощущая, как её окутывает слабое тепло чужого тела.       Когда все вокруг укрыла ночь, а магические светлячки, утомленные долгим порханием, потухли и растворились во мраке, Ильтеа пошевелилась, выпутываясь из кольца рук Сорела.       — Пошли домой. Фел и Рен, наверно, волнуются. Сорел, успевший задремать, сонно проворчал, пытаясь вернуть её обратно:       — Они знают, что никуда дальше границ обители мы не денемся. Ильти несильно ткнула его локтем под ребра:       — Ну-ка, вставай. Спать будешь в своей комнате. Он горестно охнул, картинно потирая бок, а затем с хрустом потянулся.       — Ладно, твоя взяла. Пойдем.       Луна, затянутая облаками, никак не могла им помочь отыскать тропинку, ведущую к дому. В очередной раз подхватывая под руку споткнувшуюся богиню, Сорел взмахнул рукой, и пространство около них осветилось неярким голубым светом. Призрачный огонек заплясал в воздухе, а затем разделился надвое. Каждый из них снова поделился пополам, и они продолжили множиться до тех пор, пока не усыпали все вокруг звездными искорками.       — Конечно, не твои светлячки, но дорогу осветят. – Сорел немного неловко пожал плечами. Ильтеа восхищенно охнула, и попыталась поймать ближайший к ней огонек рукой. Тот вдруг увернулся, и вся их стайка сорвалась с места. Они полетели вперед, извиваясь изящным шлейфом, обрисовывая форму порывов ветерка и освящая проступившие во тьме серые камни дорожки.       — И когда ты только успел этому научиться? Это прекрасно!       — Твои ярче, и свет их куда приятнее. Богиня закатила глаза, а потом взяла его за руку, сжимая широкую холодную ладонь своей. Он недоуменно воззрился на неё, а Ильтеа потянула его за собой, сначала не спеша, а потом всё быстрее и быстрее, в погоне за мерцающими впереди огоньками. Сорел бежал вслед за ней, дыхание сбивалось, но не от бега, а от… он сам не понимал, от чего. А может, просто не хотел понимать. Стремиться вперёд, за призрачным светом, не думать ни о чём, сжимая её руку – это было так просто. Куда проще, чем пытаться понять природу этих странных чувств, клубком свернувшихся в его груди.       Впереди показались яркие, тёплые огни – окна дома, приветливо освещавшие крыльцо и ведущую к нему дорожку. Видя, как меркнут в этом свете его потускневшие голубые звёздочки, Сорел почувствовал с неожиданно нахлынувшим отчаянием, что этот миг ускользает, рассеется в тот самый момент, когда они шагнут в яркое пятно под окнами. Стремясь ухватить остаток этого летящего чувства за хвост, он легко сократил разделяющее его и Ильтеа расстояние вытянутой руки и подхватил её за талию, поднимая в воздух и кружа. Спустя мгновение Сорел опустил её на землю и отвернулся, чтобы не видеть этих удивлённых, сияющих глаз, от которых кружилась голова.       Она не обернулась, взбегая вверх по ступенькам и придерживая платье, всё в мокрых разводах от росистой травы, через которую они бежали. Только мягко толкнула его плечом в плечо, и пальцы легко скользнули по тыльной стороне ладони, то ли случайно, то ли напоминая о том, что знали лишь они двое.

***

      — Я знал, где тебя искать. – Сорел улыбнулся и оперся локтем на ствол дерева, наблюдая, как Ильтеа поглаживает мордочку оленёнка, доверчиво льнувшего к ней. Его мать, изящная олениха, стояла неподалёку, настороженно взирая на своё дитя, играющееся с богиней.       В этом лесу, что находился дальше остальных от места, где жили богини и их младшие, водилось куда больше крупного зверья. Ильти любила приходить сюда, чтобы понаблюдать за своими творениями. Здесь царила особая тишина, навевающая умиротворение и покой, а толстые, изгибистые корни деревьев, торчавшие над землей, так и манили прилечь на них.       Сорел сделал шаг вперёд, и олениха вздрогнула. Он замер, чтобы не напугать её, а затем медленно и осторожно приблизился к Ильти. Заметив ещё одно живое существо, такое же красивое и сильное, как та женщина, что только что гладила его, оленёнок посмотрел на Сорела глубокими чёрными глазами и нерешительно лизнул протянутую руку. Ильтеа хихикнула и почесала его макушку, около бугорков пробивающихся рожек.       — Знаешь, он чем-то похож на тебя в детстве. Сорел фыркнул, снова пугая олениху резким звуком:       — Ну да, конечно. Разве я мог быть таким мелким и дрожащим? Богиня не выдержала и расхохоталась в голос. Нервы оленихи сдали, она издала странный лающий звук, привлекая внимание малыша, а затем сорвалась с места, исчезая в чаще. Олененок рванул за ней следом.       — Еще бы! Ты дергался от любого движения в твою сторону. Мы втроем никак не могли понять, как к тебе подступиться. – Ильтеа смахнула с уголка глаза выступившую от смеха слезу.       — Ну и ладно. Что было, то прошло. – Сорел махнул рукой, как будто отгонял мошкару, желая сменить тему. – Я хотел тебе кое-что сказать. Ильтеа подняла на него вопросительный взгляд.       Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Сердце в груди ускорило бег, ему даже показалось, что он немного вспотел. Стараясь отвлечься от волнения, он окинул взглядом пространство перед деревом, на корнях которого сидела Ильтеа, и наконец нашел то место, которое искал. Сделав несколько шагов вперед, он развернулся, становясь лицом к лицу с богиней. Думая о том, что собирался произнести, он вдруг осознал, что не может поднять на нее глаза, хотя мгновение назад это не составляло труда. Сорел нахмурился. Нет, должно быть не так. Усилием воли он заставил себя встряхнуться и распрямить плечи. Ярко улыбнувшись, он склонил голову на бок и протянул Ильти аккуратный, красивый букет из ромашек и васильков. Богиня удивленно, но обрадованно посмотрела на его подарок и протянула к нему руки:       — Ух ты! Опять разорил сад Фел…       — Ты мне нравишься.       Пальцы богини, закутанные в плотные белые перчатки, замерли в сантиметре от цветов. По спине прокатилась волна мурашек, на нее как будто вылили ушат холодной воды. Боясь встретиться с ним взглядом, она уставилась куда-то мимо его рук с букетом, не понимая, как и что ответить.       — Это тебе. – Её молчание и ошеломленное лицо заставили судорожно бьющееся сердце Сорела ухнуть куда-то вниз. Он быстро вложил букет в её руки. Она инстинктивно сжала тонкие стебли. Даже сквозь перчатки она, почувствовав жесткость и колкость стеблей, поняла, что держит в руках не живые цветы. Ильтеа, все еще не поднимая глаз, коснулась пальцем бутона ярко синего колокольчика, и тот осыпался под её пальцами пылью на платье.       — Они?.. – Она резко отдернула руку и подняла голову. Сорел не смотрел на нее.       — Сухие. Да.       — Но почему?..       — Такая красота долговечна, и мне показалось… что это похоже на тебя. Живые цветы завянут. А этот цветок уже не станет мертвее, даже от моих рук. Он отвернулся, готовый уйти. Ждать её ответа было невыносимо, да и он давно уже понял, что она ему скажет.       — Сорел, я… – чувствуя, как все внутри сжимается от непонятного страха и тревоги, она схватила его за рукав. Мужчина повернулся. Его глаза стали чуть шире, когда он увидел её выражение лица.       — Я… Ты уверен, что правильно толкуешь свои чувства? Мы знаем друг друга много лет, я растила тебя, вполне понятно, что ты можешь любить меня, но… может быть, ты ошибся? И принял это чувство родства за иную любовь… Сорел почувствовал, как кровь приливает к лицу. Стало невыносимо обидно.       — Нежели ты правда думаешь, что я мог признаться в подобном, не потратив на размышление и секунды? – Он вырвал рукав из её пальцев и скрестил руки на груди. – Мне потребовалось несколько лет, чтобы осознать это, и, наконец, сказать эти слова. Ты нравишься мне, Ильти. Я люблю тебя, не как сестру, а как женщину. И, знаешь, – его рот искривился в горькой усмешке, – мне показалось, что мои чувства взаимны.       Тень ужаса скользнула по её лицу. В голове на миг стало пусто, а потом в нее хлынули мысли, крича, перебивая друг друга, и захлебываясь. Слова о «взаимности чувств» попали прямо в цель. Они обнаружили именно то, на поводу у чего она шла так долго, не отдавая себе в этом отчета. Потакала этому чувству, даже на мгновение не задумавшись по последствиях. Сама того не понимая, дала ему надежду, а значит, именно она виновата в том, что происходит.       Чувствуя, как в висках разгорается пламя головной боли, она зажмурилась и выговорила, безуспешно пытаясь пробраться через туман противоречивых чувств:       — Ты запутался. Давай попробуем это обсудить еще раз, когда мы оба будем способны размышлять здраво…       Опрокинутый на дно теми эмоциями, что отразились на лице богини, Сорел невероятным усилием воли подавил смертельный холод, скользнувший по рукам, но гнев, всколыхнувшийся в его груди, уже ничто не способно было унять. Почему она так цепляется за эту мысль о его ошибке? Его слова никак не могут достигнуть ее, а значит…       Он шагнул вперед, резко цепляя пальцами ее подбородок, и поцеловал. Её руки взметнулись вверх, упираясь в его плечи, букет упал в траву.       Через мгновение Сорел был отброшен назад резким порывом божественной силы.       — Не заставляй меня сомневаться в тебе… еще больше. – Богиня смерила его пустым взглядом и отвернулась. Не говоря ни слова, она исчезла.

***

      Бессмертное тело неподвластно болезням. Жар, холод, погода, раны и даже магия – ничто не способно причинить ему вред. Разрушить совершенный сосуд можно лишь изнутри.       В душной темноте ночи, за открытым настежь окном сверкали молнии. Занавески, лёгкие и светлые, недвижно повисли по краям от черного проема, из которого не доносилось даже легкого дуновения ветра. Приближалась гроза.       Оглушающий раскат грома пронесся по пустым коридорам, гулким эхом отдаваясь в стенах дома. Ильтеа не выдержала. Захлопнув книгу, которую пыталась читать в тусклом свете магического огонька, она подошла к окну. Ей не хватало воздуха. К горлу то и дело подкатывала тошнота, в груди болело так, словно кто-то царапался изнутри, пытаясь вырваться наружу. Перед глазами все поплыло, и она вцепилась пальцами в подоконник.       Почему, ну почему все сложилось именно так? Где же я ошиблась?       Ошибку можно исправить, если вовремя её обнаружить. Только вместо этого, сама не понимая, что ей движет, она усугубила все, что только могла. За шесть сотен лет своей жизни, а может, даже и больше, уж можно было понять, каким чувствам можно доверять, а каким – нет.       По его глазам все было ясно. Ильтеа могла прочитать все его чувства на лице, даже если Сорел отчаянно пытался их скрыть, слишком хорошо она его знала. Но почему-то в последние годы она предпочла оставаться слепой. Что-то было в нем, в этом мальчике, так быстро ставшем мужчиной, что влекло её, и она отдавалась этому чувству, пуская все по течению.       Те мгновения, когда они были только вдвоем, когда не нужно было слов, чтобы понять друг друга, когда его молчаливое присутствие рядом было куда дороже любых слов поддержки. Когда его сильные руки согревали, унимая тот холод, что замораживал изнутри – все это драгоценным камнем хранилось в её сердце.       Она любила его. Случайно, Сорел стал самым близким для нее существом, рядом с которым ей было хорошо и радостно. Но то, чего хотел он, было вовсе не тем, чего желала она. Она никогда не смогла бы, отбросив все то, что произошло за это время, стать его возлюбленной. Нет.       От этой мысли её замутило еще больше. Ильтеа обхватила себя руками за плечи, даже сквозь перчатки ногти до боли впились в кожу. Ей до ужаса хотелось отмыться от всех прикосновений, от чувств и мыслей, казалось, что она тонет с головой в черной липкой жиже, чувствуя объятия Сорела и его поцелуй.       Стянув перчатки с рук и отшвырнув их куда-то в сторону, она царапала кожу на предплечьях, но красные полосы тут же заживали, не оставляя даже следа. Лучше не становилось. Хотелось биться головой об стену и кричать, только вокруг была глухая ночь, и она молчала, свернувшись калачиком на ковре под окном. Она не знала, кого ненавидела больше в этот момент – себя, за то, что вообще могла чувствовать подобное к тому, кого вырастила, или Сорела, за то, что он посмел поступить с ней так; или переплетение судьбы, которое вообще заставило их встретиться.       За окном снова громыхнуло. Сильный, налетевший из ниоткуда ветер взметнул занавески, по подоконнику застучали капли дождя. Ильтеа с трудом встала. Ливень все нарастал, заливался через открытое окно в комнату, скоро промочив платье и волосы богини насквозь. В воздухе сильно запахло мокрой землей и сыростью, шум от разбивающихся о каменную дорожку капель перекрыл остальные звуки. Ильтеа смотрела в непроглядную темноту за окном, изредка разрезаемую молниями. Что-то текло по её щекам, то ли дождь, то ли слезы.

***

      Она рисовала что-то угольным карандашом на желтоватом листке, придерживая другой рукой его край, чтобы не сдуло ветром. Услышав знакомые шаги, Ильтеа не подняла головы. Сорел молчал, не решаясь начать разговор. Он шел сюда, готовый высказать все, о чем думал прошлой ночью, но теперь, когда настало время, слова не шли, застревая комком в горле.       Карандаш тихо шуршал по бумаге, оставляя четкие черные штрихи, богиня молчала, погруженная в свое дело. Тишина становилась невыносимой.       — Послушай, я… забудь все, что я говорил. Я ошибался. – Соррлан склонил голову.       — Правда? – Она пыталась это скрыть, но облегчение в её голосе прозвучало слишком отчетливо. Сорел почувствовал, как его лицо кривит злая, горькая ухмылка. Гнев, который, казалось, утих, всколыхнулся с новой силой.       — Нет. Я просто хотел увидеть, насколько ты хочешь, чтобы я отверг свою суть. – Он выпрямился и скрестил руки на груди, смерив богиню презрительным взглядом.       — Сорел, я не…       — Хватит. Хватит, Ильтеа. Я не могу понять, почему ты, испытывая ко мне те же чувства, продолжаешь отвергать меня? – Фальшивая надменность спала на последней фразе, обнажая отчаяние и боль, которые грызли его нутро. Он ударил кулаком по колонне и уткнулся лбом в предплечье, прикрывая глаза.       Ответом ему была тишина. Когда он вновь поднял голову, Ильтеа не смотрела на него. Соррлан видел лишь её прямую спину, по светлому платью рассыпались треплемые легким ветерком каштановые кудри.       — Я тебя вырастила. Я всегда видела в тебе младшего брата. Ты… ошибаешься насчет моих чувств.       Ровнее ее голоса была лишь полоса горизонта, к которой был устремлен взгляд богини.       — Ильти… неужели ты не устала от этих игр в семью за последнюю сотню лет? – опустошающее бессилие вырывало из его мозга последние клочки разума.       Ему казалось, он бьется в стеклянную стену – вот она, прекрасная бабочка, здесь, только руку протяни, но каждый раз пальцы встречают преграду. И ладно бы, только стекло – ее слова о «брате» стали ядовитыми шипами, раздирающими сердце в кровь, отравляющими его душу.       — Игр? – Она резко развернулась. В глазах богини стояли слезы. – Я… мы с сёстрами никогда не притворялись, говоря, что ты наш брат. Ты так вырос… я так тобой гордилась! Не заставляй меня делать выбор, на который я не способна. – Она поднялась, в несколько шагов преодолевая разделяющее их расстояние, и коснулась его лица своими ладонями:       — Я не прошу тебя отказываться от своих чувств или забыть их. Просто… не разрушь то, что и без того так хрупко. Сорел несколько мгновений смотрел на нее, слегка прищурившись, пытаясь разглядеть скрытые за маской спокойствия эмоции. Потерпев неудачу, он поджал губы и, взяв Ильтеа за запястья, убрал ее руки от своего лица.       — Все уже… разрушено. Она не сопротивлялась. Глаза ее, чистые, как небо, потускнели, превращаясь в стекло, в котором Сорел увидел свое отражение – лицо, искаженное сдерживаемым гневом и печалью. Богиня опустила взгляд на свои руки, все еще находящиеся в плену широких ладоней, и пусто произнесла:       — И что теперь? Силой возьмешь то, чего желаешь? Пальцы Сорела тут же разжались, и он отступил назад.       — Я никогда не прикоснусь к тебе против твоей воли. Как бы мне ни хотелось.       Рядом раздался тихий хлопок – Ренгильда и Фелеан возникли за спиной Ильтеа, и Фел, быстро обхватив сестру за плечи, оттащила её подальше от Сорела, не прекращая сверлить мужчину яростным взглядом покрасневших глаз. Ее губы дрожали. Ренгильда вышла вперед, загораживая их обеих. Её лицо, как и всегда, оставалось спокойным, богиня смотрела прямо и ровно, словно её душу совершенно не колебали эмоции. Когда она заговорила, её голос звучал твердо, только каждое слово было наполнено печалью:       — Сорел. Завтра ты отправишься на остров. – Она на миг прикрыла глаза, вдохнула, и тихо добавила: – Так будет лучше для всех.       Сорел промолчал. Взглянув в серые глаза, в которых не было и тени сомнения в принятом решении, он отвернулся и пошел прочь, прямо сквозь высокую траву. Пахнуло холодом, и Рен против воли содрогнулась.       Соррлан шел вперед, а травы и цветы осыпались прахом там, где ступала его нога, оставляя иссушенный след шрамом на цветущем лугу.

      ***

      Что-то горело. В воздухе сильно пахло дымом, всё вокруг заволокло серой дымкой. Сорел зажмурился и начал тереть отчаянно слезящиеся глаза руками. Сквозь треск пламени до него донесся чей-то далекий голос, отчаянный, как крик умирающей птицы.       Он рванулся вперед, не замечая под ногами дороги. Дым немного развеялся, и там, впереди, где жар огня становился невыносимым, была она. Посреди горящего терновника, как попавшаяся в паучью сеть бабочка, она кричала и плакала, протягивая к нему руки. Пламя пожирало подол её платья, на кончиках растрепавшихся волос сверкали искры, грозившие уничтожить, спалить дотла.       — Ильтеа!       — Сорел!       Колючие, раскаленные ветки впивались в одежду, не давая ступить, обжигали и раздирали плоть, до которой только могли дотянуться. Горячий воздух бил в лицо, он закашлялся, глотнув горечи серой дымки, и едва не упал. В голове стоял гул, глушивший все остальные звуки, но он рвался вперед, думая только о том, что должен спасти её. Еще один рывок, одежда, начавшая гореть, с треском разорвалась, и он обхватил Ильтеа руками, крепко прижимая к себе.       В тот же миг все стихло. Время замерло, остановив прямо на лету языки огня, и они застыли причудливыми изгибами посреди поля. Сорел открыл глаза. Опустив взгляд вниз, он наткнулся на знакомую каштановую макушку. Выдохнув, он попытался успокоить бешено несущееся сердце, как вдруг Ильтеа сказала чужим голосом:       — Так вот каким ты стал? Сорел отшатнулся назад, с ужасом уставившись на богиню. Фигура, секунду назад бывшая Ильти, вдруг резко стала выше, раздавшись в плечах, каштановые кудри почернели, а из черепа ростками пробились два рога, красиво изогнувшихся назад. Существо раскрыло глаза – черные с золотом, и Сорел понял, что смотрит на самого себя. Двойник поскреб пальцем светлую щеку, а затем откинул небрежным жестом прядь волос за спину.       — Что ж, это тело довольно неплохо. Хоть в чем-то тебе повезло. Он даже говорил его голосом. Сорел попятился.       — Ты еще что такое?       — У тебя проблемы с глазами? – Двойник насмешливо посмотрел на него сверху вниз.       — Только что ты был женщиной.       — Ерунда. Я достал её облик из твоей памяти. Мне же нужно было как-то привести тебя сюда. Сорел скрестил руки на груди. Этот тип начинал раздражать, тем более говоря нечто подобное его голосом и ртом.       — И что? Что тебе понадобилось? Двойник натянуто улыбнулся и заложил руки за спину. Ленивым, непринужденным шагом он приблизился к настороженному мужчине и похлопал того по щеке:       — Расслабься. Просто хочу кое-что тебе напомнить.       — О чем ты? – Сорел отбросил его руку от себя. – Я помню все, что мне нужно. Брови двойника насмешливо поднялись:       — Неужели? – Затем он с фальшивым огорчением потер подбородок. – Значит, ты и правда забыл. Ты стал таким… мягким. Возился с детьми, добивался расположения этой… как её? А, Ильтеа, кажется. Только она тебе отказала. Буквально, растоптала твои чувства. А что ты? Сорел резко схватил его за воротник и прошипел в красивое, надменное, а от того еще более омерзительное лицо:       — Заткнись. Ты ничего об этом не знаешь.       — К сожалению, я знаю об этом все. – Змей даже не сопротивлялся, с мерзкой улыбкой глядя ему прямо в глаза. – Ты ведь мог принудить её силой. Почему ты так боишься? Она бы давно стала твоей, если бы ты захотел. Ты вовсе не тот, кем мы хотели быть. Последние слова он едва ли не выплюнул. Вся его наигранность в этот миг словно спала, показывая истинные чувства, но он тут же натянул маску опять.       — Какие еще «мы»? – Сорел прищурился. Эта тварь так и исходила опасностью, но он не мог понять, почему. Что-то здесь было не так, по коже то и дело пробегали мурашки от предчувствия чего-то ужасного.       — Ты. И я. Мы не хотели быть такими. Пресмыкаться перед другими, вместо того, чтобы властвовать, ждать, пока нам позволят, взамен того, чтобы пойти и забрать это самому – да ты просто полная противоположность нашей цели. Мы хотели быть сильными. – Двойник приблизил свое лицо совсем близко к его уху и прошептал:       — Мы хотели стать тем, кого все будут бояться.       — Что ты несешь?! – Сорел попытался оттолкнуть его от себя, но копия вдруг крепко вцепилась пальцами в его плечи, другой рукой сжимая загривок и не давая отстраниться.       — Похоже, ты действительно забыл наше «чудесное» детство. Придется мне тебе напомнить. – Он мерзко засмеялся и вдруг накрыл его губы жестким поцелуем. Сорел хотел закричать, вырваться из этих отвратительных объятий, но что-то взорвалось в мозгу, расплескивая черную, вязкую темноту, заполнившую все его сознание.       Оглушенный и ослепленный, он находился в пустоте. Но скоро эта пустота ожила, задвигалась и отпустила его, являя давно забытое воспоминание:       «— Хэй, а это не его выкинули из того дома?       — Слушай, и правда. Он до смерти похож на хозяина. Эй, ублюдок, где твоя мамаша? Громкие, мерзкие, оглушающие голоса. Ему в голову прилетел кусок грязи. Мама? Где она?       — Похоже, он и правда не нужен своему отцу. Еще бы, у него двое законных детей. А кормить ублюдка, такой бы человек, как он, не стал. Один из говоривших рассмеялся, а второй с наигранной жалостью протянул:       — Бедный малыш, как же ты будешь теперь жить на улице?..       — Забей, просто через пару дней на один крысиный труп здесь станет больше. Новый взрыв хохота, в бок сильно врезалась чья-то нога, и он отлетел, ударяясь о стену.»       Сорел вскрикнул от боли и ярости, черная пелена соскользнула с его глаз. Он снова стоял посреди застывшего во времени горящего поля. Один.       — Ну что, теперь вспомнил? – Голос раздался совсем рядом, над ухом. Сорел резко развернулся, но за спиной никого не было. Когда он медленно и осторожно повернулся в другую сторону, прямо ему в глаза смотрели два золотых омута с узкими, змеиными зрачками.       Он подскочил на постели, отбрасывая в сторону одеяло. Прохладный ветерок из раскрытого окна пробежал по коже. Сорел прикрыл лицо рукой. Сердце билось как бешеное, словно он только что бежал.       Это просто кошмар. Всего лишь сон.

***

      Умиротворенная тишина, вновь воцарившаяся в обители после ухода Дэрриана, Аритэля и Саланы, в последние дни превратилась в гнетущую.       Стоя у границы обители, в бледных лучах восходящего солнца, четверо божеств безмолвно смотрели друг на друга, не в силах подобрать слов.       Сорел, стоящий напротив сестер, чувствовал себя хуже некуда. Пусть никто и не произнёс этого вслух, но было ясно, как день, что его изгоняют. За спиной дрожало пространство, только шагни – и окажешься на Земле; впереди, словно судьи перед преступником, стояли три богини, отрезая пути к другому исходу.       А потому, всё, что ему оставалось – выпрямить спину и ждать приговор, крепко сжав зубы. Ренгильда вышла вперед, всё так же не вынимая рук из рукавов, вздохнула и произнесла:       — Пора. – Она подняла глаза на Сорела. – Только об одном прошу. Будь добрым правителем. Мне хочется верить, что мы не ошибаемся с выбором. Соррлан быстро согнулся в поклоне, чтобы она не заметила гримасы, исказившей его лицо, и ответил самым спокойным голосом, на который был способен:       — Конечно, сестра. Она кивнула. Фел, стоящая чуть позади и поддерживавшая Ильтеа под руку, помахала ему, но без особого энтузиазма. Ей не меньше, чем остальным было тяжело принять случившееся, но и расставание после сотен лет, проведенных вместе, давалось непросто. Ильти, разом осунувшаяся за прошедшую ночь, тоже кивнула и тут же отвела взгляд, устало склоняя голову на плечо сестры. Сорел надменно хмыкнул, пожал плечами, в последний раз окидывая взглядом обитель. Вряд ли он сюда еще вернется. Отныне путь в райский сад ему закрыт.       Силуэты трех богинь, окруженные слепящим ореолом восходящего солнца так, что не разглядеть лиц, расплылись, как будто он смотрел на них из-под воды, а потом пространство задрожало, меняясь. Сорел сделал шаг вперед. Под ногами гулким эхом отозвался каменный пол, и всё вокруг снова замерло, обретая черты полутемного коридора с высоким потолком.       Сорел обернулся, хоть и знал, что ничего не увидит – за его спиной была лишь каменная стена. Протянув руку, он скользнул пальцами по шершавым, неровным кирпичам и медленно побрел вперед. Он не знал, куда его выведет этот коридор, да и разве это было важно? Впереди его ждала вечность заточения в смертном мире, чтобы вдоволь напиться своими сожалениями.       В конце коридора показался свет, и послышался знакомый голос, четко отдававший указания невидимым слугам. Сорел вышел из полумрака, щурясь и прикрываясь глаза рукой. Посреди широкого полутемного зала стоял Дэрриан, одетый в бордовый камзол, расшитый золотым шитьем, и руководил группой драконов, обставлявших и украшавших помещение. Юный дракон, покинувший обитель, теперь выглядел куда старше, и было что-то в его движениях и словах, говорившее о приобретенном влиянии и власти. Очень скоро он заметил Сорела.       — Брат, ты наконец-то здесь! Его восклицание заставило всех присутствующих обернуться, и они, словно по команде, тут же склонились в низком поклоне. Высокий, статный владыка драконов встряхнул копной огненных кудрей и заключил Соррлана в крепкие объятия.       — Я так рад, что теперь и ты будешь жить в Керионии! Нам очень тебя не хватало. Сорел неловко похлопал его по спине, призывая разжать руки.       — Да, я тоже очень… рад. Дэрри отпустил его, чуть отходя назад, радость в его глазах пылала, подобно пламени, владыкой которого он был.       — Через пару дней состоится церемония, на которой ты будешь представлен остальным жителям, приедут Салана и Аритель. Они тоже очень скучали.       Сорел слушал воодушевленную болтовню Дэрриана, которому даже не требовались его ответы, и чувствовал, как клокочет внутри раздражение. Чему он радуется? Тому, что теперь все они заперты здесь, чтобы размножаться и заселять эти земли, чтобы богиням было интереснее наблюдать за созданной игрушкой? Не то идиот, не то сумасшедший. Сорел закатил глаза, но тут же натянул на лицо улыбку и кивнул дракону:       — Я безмерно счастлив, что возглавлю ваши народы. Наверно, тяжело вам было без правителя? В вопросе была скрыта провокация, но Дэрриан только задумчиво потер подбородок:       — Не скажу, что было плохо, но теперь, когда ты станешь объединяющим нас звеном, все станет куда лучше. Брат, наверно, все здесь для тебя в новинку, поэтому давай я покажу тебе замок? – Он подхватил Сорела под руку, и вместе они пошли вглубь тронного зала. – Здесь уже практически все пригодно к жизни, мои подчиненные хорошо потрудились. Позже каждый клан пришлет тебе в помощь своих представителей, и здесь будет не так пусто, а пока…       Дэрриан рассказывал, объяснял и показывал, а Сорел, не вслушиваясь в его слова, думал о своём. Что ж, правитель – так правитель.       Когда беспрестанное бормотание над ухом совсем ему надоело, Сорел очень вежливо сообщил брату, что устал, и был бы не прочь отдохнуть в своих покоях, после чего был препровожден к ним, и, наконец, остался в одиночестве.       Запахнув шторы, он направился к широкой кровати, застеленной темным покрывалом, как вдруг заметил краем глаза какое-то движение. Повернувшись, он понял, что это было всего лишь его отражение в овальном зеркале, и хотел было уже улечься, как вдруг Сорел по ту сторону стекла подмигнул ему.       — Даже не подойдешь поздороваться? Голос раздался в голове, громкий и насмешливый. Соррлана передернуло, но он все равно подошел к зеркалу и уставился в глаза напротив, не желая показывать страх:       — Снова ты? Отражение ухмыльнулось.       — Скучал?       — Что тебе опять нужно?       — Ничего. Абсолютно ничего. Просто хотел спросить, понимаешь ли ты свое положение? Сорел злобно фыркнул:       — Сложно не понимать. Я попал в немилость, а потому теперь изгнан сюда, к кучке подобострастных идиотов. Двойник горестно вздохнул, прикрывая лицо рукой, и покачал головой.       — Нет, я решительно не понимаю, как можно быть таким… Дружище, неужели ты считаешь, что те пустые поля, где заправляют три милые сестрички, лучше целого острова, где власть будет сосредоточена в наших руках? Своим решением они развязали тебе руки, и теперь ты по-настоящему свободен. Так почему я не вижу радости на твоем лице?       Отражение протянуло руки и стало растягивать рот Сорелу, пытаясь изобразить кривое подобие улыбки. Сорел отбился от призрачных прикосновений и отвернулся от зеркала, разрывая морок золотых глаз, не дававших ему мыслить самостоятельно. Схватив покрывало с ближайшего кресла, он накинул его на зеркало и устало опустился на пол. И откуда только взялось это наваждение? Но все же в его словах было зерно истины…