Рейв

      Телефон Вали был недоступен почти сутки. Слава был готов к такому, его предупредили заранее, но когда Лена написала, что их мама в больнице, он был готов разорваться от злости, что не смог дозвониться до Вали. Парень приехал домой под вечер, и к этому моменту Слава переругался с ним в своей голове несколько раз, поэтому вся злость растворилась, и на ее месте образовалась онемевшая дыра.       После выпускного Валя зарывался в учебники, засиживался с Прохором допоздна у Зои, а Слава каждый день созванивался с Леной и отцом. У него проскочила мысль поехать в Петербург, но он отмел ее довольно быстро: он не мог закрыть кофейню, хотя Варя уверяла его, что они справятся, не мог оставить Валю, который рвал на себе волосы, потому что «я ничего не знаю, я не сдам», да и сам боялся встречаться с мамой, но когда ее состояние сильно ухудшилось, он взял билет на скоростной поезд и вышел в зал Московского вокзала задолго до восхода солнца.       Петербург встретил его моросью и ветром. Слава отвык от влажного воздуха, но после нескольких вдохов задумался, как люди вообще могли жить в московской сухости. Не хотя он признал, что скучал по родному городу. Ночью он был не такой оживленный как днём, но Славе хватало воображения, чтобы по памяти восстановить картинки, как он гулял по этим улицам с сестрой, друзьями, первой и единственной девушкой, а иногда и с отцом.       Квартира, в которой он вырос, находилась на Воскресенской набережной, окна его комнаты выходили на Неву, но Слава сразу направился в больницу. Он знал, что одного его не пропустят, и решил дождаться Лену в круглосуточной кофейне напротив — он ещё не был готов вернуться домой. Сердце внутри стучало слишком громко, оглушало и не давало мыслить. Он ощущал себя оголенным проводом, который то и дело искрился и шипел. Положив телефон на стол, он прошелся по волосам и сделал глоток кофе. Кислый и горький на вкус он коррелировал с тем, как Слава чувствовал внутри. К нему подошла официант и спросила, будет ли он что-то есть, но единственное, что он смог сказать, было «у вас зерна пережарены». Слава попросил ещё один американо. Потому что флет уйат с пеной из миндального молока здесь не делали.

***

      Писк аппаратов не мог перебить поток мыслей, голова казалась тяжёлой и мутной. Слава всё ещё злился на сестру, что она молчала про мамин инфаркт и развившийся диабет, но проглотил все эмоции до входа в палату — теперь это было не важно. Глаза сосредоточились на похудевшем бледном теле матери и на ее морщинистых руках. Слава не решался подойти ближе, стоял немного в отдалении из-за чего черты лица смазывались, и угадать, что она сейчас чувствует, было трудно.       На соседних койках лежали другие пациенты, но посетителей у них не было. В углу сидела усталая санитарка, Лена что-то щебетала, наклонившись к матери, а потом медленно подняла голову на брата и закусила губу. Слава наконец-то очнулся, отлип от рук мамы и впервые услышал ее голос, хотя, кажется, она уже успела сказать несколько предложений. — … и ты привела этого грязного педика ко мне в палату, Лена! Я что, должна прыгать от счастья? — ее тело слабело, но рот нет. Она говорила четко и громко. Аппарат стал пищать немного чаще. — Слава приехал первым поездом, как только я ему сказала, что тебя забрали. Можешь хотя бы, — Лена шумно выдохнула и опустила голову, — хотя бы поздороваться с ним. Он всю ночь не спал, ехал к тебе. — Ну, здравствуй, блудный сын. Хотя какой ты мне сын, мой Славик был хорошим приличным ребенком, а ты… — сказала мама, выдернула ладонь из рук Лены и отвернулась. — И тебе привет, мама, — Слава задержался взглядом на лице мамы, а когда понял, что она даже сейчас отказывалась смотреть на него, задрал голову к потолку и проморгался, мысленно ругая себя. Чего он ещё ждал? Что мама резко изменит к нему отношение и примет его? Он простоял так пару минут, сказал «извините» и вышел.       Находится в палате было невозможно, все его конечности леденели, а сердце разгонялось до космической скорости. Ему было тяжело дышать, лёгкие сковало цепью, и он смог вдохнуть только на улице.       Вечером, когда мама впала в кому, он купил сигареты и выкурил сразу несколько в сквере недалеко от дома. Телефон показал пропущенный от Вали и несколько сообщений, и Слава дрожащими пальцами набрал его номер. Он смотрел на тусклый фонарь, на людей, прогуливающихся по парку, на сигаретный дым и слушал голос Вали, единственное, что в данный момент держало его на поверхности и не позволяло утонуть в океане мыслей. Все вокруг напоминало ему не о счастливом детстве, а о выпускном классе, когда его жизнь раскалывалась на части, но у того Славы ещё не было своего Вали. Все родственники и друзья по очереди отворачивались от него, пока он не оказался на платформе вокзала с одним чемоданом. Даже Лена не смогла проводить его.       Хотя мама отказалась от него раньше. Она злилась, когда он истерично отказывался надевать юбки и платья сестры. Она ругалась, что он играл в футбол во дворе и разбивал коленки, лазая по деревьям. Она давала ему подзатыльники, когда он получал плохие оценки или бесится с одноклассниками. Она перестала разговаривать с ним, когда он сказал, что ему нравится мальчик из соседнего подъезда. Она выбросила его крещенские пеленки, когда он уехал в Москву. Она удалила, уничтожила, вычеркнула Славу из своей жизни.

***

      Мама умерла.       Отец с необъяснимым спокойствием стал готовил похороны, хотя Слава знал, что ночью тот не спит и листает альбомы с фотографиями. Хуже всех с потерей справлялась Лена, она много плакала, но Миша заставлял ее проглатывать слёзы и что-то делать, если не ради себя, то ради него — его надо было кормить, отводить утром в школу и как-то развлекать на выходных.       Валя приехал ранним утром следующего дня, сам добрался до квартиры и встретил заспанного Славу на кухне. Тот стоял у окна и смотрел на темную речную воду, но услышав движение в коридоре, повернулся и поставил чашку на столешницу. Валя не знал, что нужно сказать, поэтому притянул парня в объятия, и тот впервые с приезда домой расплакался.       Успокоившись, Слава повел парня в свою комнату. Она была небольшой, вмещала полутороспальную кровать у правой стены, шкаф и рабочий стол напротив. На полках стояли книги и какие-то тетрадки, под ними висел плакал Фредди Меркьюри, и Валя присвистнул, увидев его. Слава сказал, что Queens ему действительно нравились, но плакат появился на стене не поэтому. Валя сел на кровать, осматривал комнату и не мог понять, почему чувствует себя здесь странно и неуютно, словно всё было совсем неправильно, и здесь жил кто-то чужой. Она была довольно темная, и в ней отсутствовали хоть какие-нибудь признаки Славы — ни свечей, ни цветов, ни фотографий, — только его почерк на тетрадях выдавал владельца комнаты. Глазами Валя искал что-то, но долго не мог понять что, пока не зашёл в гостиную.       Иконы. Во всех комнатах, кроме Славиной, были иконы. Они были старыми, где-то потрескавшимися, и их было слишком много, по мнению Вали. Он пытался вспомнить, видел ли что-то такое в квартире Славы, но тот не носил крестика, не праздновал Рождество и не готовил куличи на Пасху. Единственное, что связывало Славу с религией были раздраженные или возбужденные «господи» и «боже».       Когда их позвали завтракать, Валя надеялся получше рассмотреть крохотную кухню, но его повели в столовую, тоже небольшую и тёмную, с прямоугольным столом в центре и четырьмя стульями. Тем не менее, его глаза расширились от удивления, и он неловко дёрнул плечом. Если сейчас ему ещё несколько вилок дадут, подумал Валя, он совсем с ума сойдет.       В столовой тоже висели иконы. Слава заметил смущение парня и сказал, что его семья довольно религиозна, но переживать не стоит, молиться перед едой они не будут. Валя сначала выдохнул, но тут же напрягся, когда Аркадий Витальевич, накладывая ему в тарелку кашу, спросил: — Валя, а ты крещёный?       А Валя в церкви только на экскурсии был. И то, потому что папа заставил.

***

      В морге присутствовали четверо: Аркадий Витальевич и Лена с одной стороны гроба и Слава с Валей с другой. Сотрудник похоронной службы оставил их попрощаться и вышел перекурить.       Слава подошёл к маме последним. Он взял ее за руку и наконец-то посмотрел на ее закрытые глаза без страха и сожалений, без боли и без надежды. Он смотрел прямо, словно ее веки были открыты, и она внимательно слушала его. Валя мялся у стены и не знал, стоит ли подойти к Славе, или дать ему возможность попрощаться один на один. — Мам, твоя душа ещё здесь, ты всё ещё с нами, поэтому… — выдохнул Слава и прошёлся рукой по волосам, — поэтому я хочу познакомить тебя с Валей. Это мой парень, и мы с ним уже довольно давно встречаемся. И я люблю его. Валя замечательный, он заботиться обо мне, и он очень смелый и красивый. Я бы хотел, чтобы ты могла его полюбить тоже, но я знаю, что этого… — Слава сглотнул подступивший комок, — никогда бы не произошло. Ты даже меня не смогла полюбить. Прости, что разочаровал тебя, мам, и… счастливой дороги. Увидимся на той стороне. Я не хочу говорить ничего плохого, но я знаю, что мы окажемся с тобой в одном месте.       Валя держал его за руку и держал крепко, будто стоило ему отпустить ее, Слава бы растворился в воздухе. Когда они приблизились к калитке церкви, им пришлось расцепиться.       Семья Славы оказалось неожиданно большой. Валя мог четко определить, где родственники отца, а где матери, по глазам, потому что все они были направлены на него, и он хорошо их рассмотрел. Ему казалось, что его положили в аппарат МРТ и обследуют со всех сторон, но он старался не обращать на это внимания, разговаривал с Мишей и иногда поглядывал на Славу, который стоял в отдалении у какой-то иконы с батюшкой. Тот поглаживал длинную белую бороду и мягко улыбался. Валя хотел бы подслушать, но Лена попросила его посидеть с Мишей, чтобы дать священникам время приготовиться к отпеванию.       Когда отец Афанасий увидел повзрослевшего Славика, он схватился за сердце и ускоренным шагом приблизился к нему. Тот выглядел хорошо, вытянулся, жаль только состриг волосы. Афанасий хорошо помнил, что они были мягкие и гладкие, заплетались в косички, но Слава их ненавидел, а другие мальчишки в воскресной школе шутили, что он похож на девчонку.       Афанасий поздоровался и получил в ответ яркую, но сконфуженную улыбку, словно Слава не не ожидал, что тот подойдёт к нему лично. Они обменялись соболезнованиями, и Слава поинтересовался, как живёт священник. — … Но это все обычные заботы. Мне вот интересно, чем ты занимаешься, как живёшь, дружочек? Повенчался, смотрю, — батюшка взял руку Славы и погладил пальцем кольцо с серо-голубым камнем. — И не у меня! — Я не… — Слава рассмеялся. — Отец Афанасий, я не венчался, просто кольцо на другие пальцы не лезет. Это подарок, неловко было бы его не носить. — Ну хоть дружишь с кем-нибудь? Ты уже вон какой взрослый, в большой город уехал, совсем тебя не вижу, только молюсь за тебя, — священник вздохнул и усмехнулся. — Небось подружек хоть отбавляй. — Подружек у меня нет, — Слава опустил голову и хотел пригладить волосы, но батюшка все ещё держал его за руки. — У меня действительно есть кое-кто, но нам никогда, эм… ни жениться, ни венчаться.       Отец Афанасий на минуту завис, осмысливая услышанное, а потом неожиданно улыбнулся, наклонился немного вперёд и полушепотом сказал: — Я надеюсь, ты представить мне своего друга перед отъездом. А то боюсь, в следующий раз нам уже не удастся поговорить, — Слава поднял на священника расширенные глаза и почувствовал, как по щекам растекается жар. Он приоткрыл рот, чтобы спросить «почему», но Афанасий начал говорить раньше. — Когда я был такой же молодой как ты, я ещё в семинарии учился, — отец сморщился, — я думал это всё противоестественно. Но сейчас, когда мне почти девяносто, я знаю одно: надо, чтобы люди любили мир, любили себя и друг друга. И тогда они окажутся к Богу ближе, чем те, кто ходит на службу каждое воскресенье. Так что, дружочек, не смей уезжать, пока не представишь мне своего возлюбленного!       И Слава неожиданно громко засмеялся. Отец Афанасий тоже, но быстро собрался и шикнул, всё-таки они в церкви.       Гроб был закрыт. Миша стоял рядом с другими детьми, Валя спрятался за Славой, чтобы незаметно переплести мизинцы. Он крутил головой, рассматривал иконы и фрески, долго изучал распятие в углу, и не мог понять, почему его колени немного подкашиваются. Он дышал через раз, пытался не смотреть на родственников. Сейчас нельзя было давать слабину или показывать характер, у Славы и так много забот — сбегай туда, принеси то. И всё это под надзором неприветливых глаз.       Видит бог, думал Валя, он сдерживался, сжимал руки в кулаки до белых костяшек и теребил кольца, чтобы заставить мозг игнорировать шепот вокруг них, но когда он услышал «выродок» и «кусок говна» в сторону Славы, у него не осталось сил молчать, и он сделал шаг вперёд. Мысленно он сказал себе не ругаться матом, поэтому сжал зубы, и проговорил низким, грубо-ледяным тоном: — Как у Вас вообще хватает наглости в день похорон выяснять свои склоки. У человека умерла мать, вы совсем разум потеряли, что ли? Хватит. Я здесь, чтобы поддержать его, потому что у меня есть хоть немного совести. Когда у Вас кто-то умирал, Вас небось тоже не бросили, — он услышал шепот где-то у ног гроба и резко повернулся в ту сторону, выставив указательный палец. — Вы можете молиться сколько угодно, о себе, о других, но знайте, мы будем вариться в соседних котлах. Может, мне повезет, и нам со Славой достанется один на двоих, и я буду сидеть там и смеяться над вами.       Слава ухмыльнулся и наклонил голову вниз, чтобы скрыть это. Валя сделал шаг назад, но не стал прятаться во втором ряду, а встал рядом, скрестил руки перед грудью и уставился на священника. Они кивнули друг другу, и глубокий голос отца Афанасия заполнил церковь, отражаясь от стен. Через минуту Валя почувствовал руку на спине, наклонился к Славе и прошептал: — Это было типо слишком смело, да? — Но мне понравилось, — Слава мягко улыбнулся. Его заполняла какая-то гордость и тепло, от того, что за него вступились. С нескрываемым злорадством он окинул родственников взглядом и не мог не ухмыляться, когда они отводили глаза в сторону, чтобы не смотреть на него. Слава хотел обнять Валю и сказать спасибо, но хор уже спел первый куплет и надо было перекреститься.       Когда церковь опустела, Слава подошёл к распятию. Он помнил все острые углы, знал, где краска стёрлась от времени, а где он сам случайно сковырнул ее. Он помолчал, собираясь с мыслями, оглянулся вокруг, чтобы убедиться, что никто его не слышит, и начал негромко говорить, больше лепетать себе под нос. Глаза смотрели прямо, но не фокусировались. — … Раз ты так не любишь таких как я, зачем подарил мне Валю, зачем помог отцу принять меня? Я отвернулся от тебя, я больше не верю, что ты есть, потому что ты заставил меня пройти через ад, чтобы принять себя. Я знаю, гореть мне в аду, но прошу, пусти Валю в рай, он хороший, очень хороший, — в конце голос сошел до шепота. Он положил одну руку на распятие и закрыл глаза. — Спасибо, конечно, — послышалось за спиной, отчего Слава немного вздрогнул и обернулся, а увидев Валю, расслабился. Уголки губ немного поднялись, — но если я окажусь там один, мне будет ужасно скучно, я начну вредничать и меня отправят вниз. — Тогда я буду ждать тебя там. Кстати, — Слава разглядывал что-то за плечом Вали, щеки которого немного покраснели, когда он обернулся назад и увидел отца Афанасия. Тот подошёл к ним, сжал плечо Славы и обратился к Вале. — Не понимаю, почему ему так нравится это распятие, но он всегда разговаривал с ним после воскресных служб. Отец Афанасий, я был наставником воскресной школы, куда ходили Славик и Леночка, — Валя поднял брови в удивлении, зыркнул на Славу и несмело пожал протянутую руку. — Валя. Ну, то есть… Валентин. — Прекрасное имя, — отец Афанасий тихо засмеялся. — Иронично, что святой, в честь кого Вас назвали, тайком венчал молодых воинов, в том числе между собой. Спасибо, что заступились за Славу. Я буду молиться за Вас, Валентин, и за Славика, конечно, — он задумался на минуту, на лице была такая же мягкая улыбка, какую Валя увидел, когда только зашёл в церковь. Он разговаривал не спеша, вытягивал гласные, но кроме улыбки эмоций на его лице не было. — Я помню, когда тебя, дружочек, принесли на крестины, такого крохотного, а сейчас… ты такой взрослый. Спасибо Господу, что позволил снова увидеть тебя и твоего друга, теперь и помирать можно, я за тебя спокоен. Ступайте с богом, ребята, — свободной рукой батюшка сжал плечо Вали, — главное, любить друг друга, остальное приложится.       Когда они вышли на улицу, солнечный свет слепил в глаза, ветер практически не дул, из-за чего кожу немного жгло. Валя засунул руки в карманы штанов, а Слава удивился, как тому не жарко в черной футболке, хотя сам он стоял в темной рубашке, и капельки пота стекали по спине, из-за чего ткань прилипала к коже, и останавливалась только у резинки серых летних штанов. Валя смотрел куда-то вдаль, прыгал глазами между низкими зданиями, а Слава смотрел на него. — Валь, спасибо. За всё. — Ну, мы же типо встречаемся, поэтому не за что, — их взгляды наконец-то столкнулись. Валя закусил щеку изнутри и смущённо улыбнулся, опуская голову вниз. Носком кроссовка он ковырял асфальт. — Я даже представить не мог, что ты религиозен, ты ебать хорошо скрывал это. — Я перестал верить в бога, ещё когда ходил в приходскую школу, так что я не религиозен, — Слава замолчал и начал говорить только когда они спускались по лестнице к церковной калитке. — Знаешь, я больше не верю в него, но я надеюсь, что он любил меня хотя бы единожды. Наверное, именно в тот момент он познакомил меня с тобой. — Какой же ты, — прорычал Валя и замахал руками, представляя, как душит Славу. — Ты слишком хороший! Перестань сейчас же! — Иначе что? — Слава развернулся всем телом и наклонил туловище вперёд. Их носы практически столкнулись. — Иначе я поцелую тебя прямо здесь на виду у всей твоей родни, — Валя повторил за Славой и поддался вперёд.       Ещё сантиметр, и они действительно поцелуются. В глазах напротив Валя видел танцующих чертят, и простит его несуществующий Господь, но он не мог противостоят им. Демонята слишком глубоко проникли в него, и если бы они находились одни, он бы уже прижал Славу к ближайшей поверхности и целовал бы, целовал бы, целовал бы… Пока губы не устанут и не покраснеют. Его зрение сузилось до лица Славы, и он знал, что парень тоже видит только его. Нет ничего более возбуждающего, думал Валя, чем обращённые на тебя влюбленные глаза человека, которого любишь ты.       Поминки прошли ещё более странно, чем все остальное, и запомнились лишь долгим молчанием после того, как кто-то из родственников похвалил Лену за еду, а она ответила, что готовил Валя. Слава хмыкнул, и сказал, что это действительно очень вкусно, и почему парень не готовит чаще. Валя пожал плечами: — Да мне типо лень, — и рассмеялся с вилкой во рту. — Ну и ты тоже очень вкусно готовишь. — Мы, блин, составим расписание, кто в какой день готовит, — Слава наигранно обиделся, хотя они оба знали, что он не может долго сердиться на Валю. К тому же, он находил это милым, когда парень по-доброму вредничал, морщил кончик носа и смущённо улыбался, если его план раскрывали.       Валя сидел рядом со Славой, придвинувшись достаточно близко, чтобы их колени столкнулись, а плечи прижались друг к другу. За столом долго никто не разговаривал, только зачитывали какие-то тосты и вспоминали истории про маму. Лена рассказала много забавных моментов из детства, а Слава с тяжёлым сердцем осознал, что даже до своего каминг-аута не был частью той семейной теплоты, которая была между матерью и дочерью, старшей и желанной. Он молча пил вино, ел блины и мясо, следил, чтобы тарелка Вали была полной, хотя тот практически ничего не ел, и кутья начал понемногу подсыхать. В душе была пустота, но почему-то она была лёгкой. А ещё она была вязкой как мазь, которой намазали порез, чтобы он не болел. Он чувствовал себя так, будто его накачали лидокаином, каждый нерв онемел, и всё, чего ему хотелось — это лечь в кровать и не просыпаться на следующее утро.

***

      Слава сидел на полу в гостиной, на столике стоял ноутбук. Синий экран освещал его лицо и подчеркивал темные круги под глазами. Одной рукой он печатал отчёт, в другой держал телефон и разговаривал с Севой, когда Валя пришел в гостиную. Он был в белой майке и коротких шортах, и по движению ткани Слава понял, что белья под ними нет. Он поднял на парня взгляд, проследил, как он поднял ноги на диван, сложив их по-турецки, и открыл книжку. Закончив разговор, Слава прочистил горло и уткнулся в ноутбук, прикрыв глаза ладонью, но это не помогло: то и дело он поднимал взгляд на Валю, который, казалось, не замечал, как ткань и так коротких шорт неприлично растянулась в зоне промежности. Глазами Слава впился в кусочек виднеющейся кожи, потом поднял взгляд наверх и понял, что Валя все-таки был осведомлен о том, как эти шорты сидят на нем. Слава выругался себе под нос и сел рядом. Одной рукой, которая опиралась на спинку дивана, он стал поглаживать затылок Вали, второй — колени и медленными шагами поднимался выше. Сантиметр за сантиметром. — Твой отец уехал. Он заберёт Мишу из школы, отведет на секцию, встретиться со своим другом, отведет Мишу домой и только потом поедет сюда, — прошептал Валя. — То есть, до вечера мы одни, малыш?       Валино «да» скрылось за смехом, когда Слава впился губами в его шею. Он потянул парня на себя, и Валя залез к Славе на колени. Чужие руки тут же оказались на его попе, сжимали и гладили, и стоило первому стону сорваться с его губ, как Слава подхватил его и унес в комнату со словами «ты даже представить не можешь, как долго я мечтал привести парня в свою комнату.»       Валя не стеснялся. Он стонал, хныкал, шипел, цеплялся руками за плечи, оставляя следы от ногтей, кусался и кричал, когда Слава оказывался особенно глубоко. Ладони сжимали его бедра, но он и сам прекрасно насаживался на член парня и сосал так, будто пытался забрать со спермой всю нервозность последней дней. Валя был наэлектризованный, искрился, и Славе безумно нравилось видеть парня таким возбуждённым и взбудораженным, когда прикрытые глаза не фокусировались, руки тянулись к нему как магниты, а член внутри сжимали, не желая выпускать, даже когда они оба кончили.       Валя тяжело дышал, лениво мазал губами по коже и нежился в теплых объятиях. Он закрыл глаза, прижался ухом к груди и со странным умиротворением слушал биение сердца. Слава гладил его по волосам, долго пялился в потолок, но глаза начинали закрываться, а когда он увидел, как медленно и спокойно вздымается грудь задремавшего Вали, то заснул и сам.

***

      Стоило Вале исчезнуть из его поля зрения, Слава тут же погружался в странную апатию. Он ничего не чувствовал ни в морге, ни на отпевании, ни сейчас, когда разбирал мамины вещи. Она действительно уничтожила следы его существования, он не нашел ни крещенских пеленок, ни фотографий, ничего, чтобы напоминало бы о нем. Перебирая бесчисленные неподписанные коробки, он надеялся найти хоть что-то, хоть одну зацепку, что мама всё-таки любила его, но он находил только какую-то мелочь, открытки, нитки, и неопределяемые пластиковые детальки. Где-то на дне шкафа он нашел пару юбок, которые донашивал за Леной, и с глухим сердцем положил их в мусорный мешок. Когда Слава пытался рационализировать свои чувства, он понимал, что внутри него огромная кровоточащая рана, и она болит так сильно и так многогранно, что заставляет всё неметь в предсмертной неге. Этот нарыв, это язва образовалась так давно, что Слава привык к ней. Он чувствовал, что когда-то от него отодрали большой и важный кусок, с ним забрали всё самое хорошее и светлое, а место разрыва не зашили, и рана затянулась кое-как, оставляя уродливый шрам на месте сердца. Мама забрала у него детство, отца и сестру, но помимо всего этого она лишила кое-чего более значимого — самой себя.       Валя часто спрашивал, как Слава себя чувствует, но он не знал, что ответить. Ему было пусто и от этой пустоты тошно. Он не мог плакать, и расстраивался больше из-за отсутствия эмоций, а не из-за того, что мама действительно умерла; оправдывал это тем, что они не общались почти одиннадцать лет, и у него не было привычки звонить ей или навещать на выходных — его жизнь абсолютно не поменяется, когда он вернётся в Москву. Он ужасный сын, думал Слава, и убедил себя в этом настолько, что даже повздорил с отцом на эту тему. Все внутри чесалось, мозг кричал «почувствуй хоть что-нибудь!», но сердце молчало. В нем не осталось ни боли, ни хотя бы радости, ни-че-го.       Какое-то подобие эмоций он ощущал только с Валей, когда водил его по городу. Он показал свою школу, любимые скверы и музеи, сводил в Петропавловскую крепость. В телефоне появилась огромное количество новых фотографий: вместе и только с Валей, с мороженым, у какие-то памятников, смешных и романтичных, глупых и смазанных. А ещё была фотка, где Валя держал его за подбородок и целовал в посреди белого дня. Щеки покраснели то ли от солнца, то ли от смущения, черные очки сползли на кончик носа и перекосились, но ему нравилось. Они выглядели хорошо: молодые, влюбленные и немного счастливые.

***

      Следующий прилив эмоций Слава получил, когда Валя поцеловал его в губы ровно через секунду, как они сошли с трапа самолёта в аэропорту Парижа. Он оставил ещё несколько поцелуев на носу и щеках, прежде чем развернулся, взял Славу за руку и повел к автобусу со словами «Боже, наконец-то у меня будут нормальные каникулы». Слава зарделся, испуганно оглянулся: он не сразу сообразил, что сейчас на них никто не смотрит. Всем действительно все равно, что они идут за руку. Слава всё равно ощущал себя странно и непривычно, но где-то внутри резервуар с эмоциями начинал наполняться, будто его включили после долго простоя. Поцелуи были переключателем, и мир снова становился ярким. Может быть, ему нужен был отпуск больше, чем Вале, которые вместе с Прохором и Зоей уже отнес диплом в университет и был готов тусить остаток лета.       Ленивые прогулки, секс, симпатичные кафешки и необычные бары, секс, достопримечательности и музеи, секс, и всё на повторе. Каждый день был похож на предыдущий, но в этом не было рутины, они делали то, что хотелось в моменте, вставали когда им захочется, ходили везде, куда только можно дойти или доехать. Валя постоянно фотографировал то, что казалось ему смешным и эстетичным, Слава фотографировал Валю. У Эйфелевой башни, с Сашей и Игорем, на набережной, в Shakespeare and Company, где они провели почти два часа, пока Валя рассматривал детские книжки и просил Славу перевести, что там написано, а ещё в кровати после секса или в ресторане, когда тот подавился каким-то фруктовым коктейлем. Его галерею полность затопило фоткам Вали. — Малыш, а можно взять ту белую рубаху, которые ты украл пару месяцев назад? — Слава размазывал крем, пока Валя намыливался за прозрачной стеклянной перегородкой.       Он неловко согнулся, чтобы потереть между пальцами правой ноги, и Слава соврал бы, если бы сказал, что ему не понравилось. Он посмеялся над самим собой: Валя должен быть лишь партнёром для секса, красиво изгибаться и стонать, но такой домашний, намыливающий обеими руками попу Валя нравился ему даже больше, хотя скорость, с которой он примирился с эксклюзивностью их отношений, пугала. Наверное, думал Слава, это всё французы со своими свободными отношениями, навевали ему странные мысли. Не спешат ли они? Или если им обоим хорошо, то всё правильно? Он не знал ответов, не хотел загадывать, что будет с ними дальше, он был уверен в одном: в данный момент он счастлив, а Валя — первый и, вероятно, последний партнёр в его жизни, ради которого он согласен вступить в отношения. Точнее, второй, но Славе не хотелось напоминать себе о первом, хотелось стереть его из воспоминаний, но если убрать человека из жизни — просто, то выкорчевать из памяти — невозможно. — Ну раз ты спросил по-хорошему, то бери, — подмигнул парню Валя и выпрямился. — Блин, тоже надо побриться.       Слава хмыкнул: Валя не брился практически неделю, а щетина на его лице выглядела так же скромно, как у самого Славы утром. Впрочем, минусов в этом он не видел. Ему нравилась гладкость Валиного тела, она вызывала какие-то приливы нежности и тут же страсти — когда волос не так много, проще ставить засосы, а Слава любил оставлять следы своей любви по всему телу и знал, что Вале тоже это нравится. На местах старых засосов и укусов всегда появлялись новые, и это был бесконечно повторяемый цикл. И если зимой это было не так очевидно, то летом, когда Валя носил майки и слишком короткие шорты, одного мимолётного взгляда было достаточно, чтобы понять, чем он занимается в свободное от экскурсий время.

***

      Валя умолял сфотографироваться у стеклянных пирамид Лувра, хотя главными были не они: он считал, что не запечатлеть такого красивого Славу в цветочной летней рубашке и шортах выше колена было преступлением, особенно когда его кожа начала понемногу впитывать летнее солнце, но еще не обгорела и не потемнела слишком сильно. Слава расстегнул две верхние пуговицы, надел солнцезащитные очки на голову, и немного отросшие волосы открыли лоб. У него была небольшая сумка через плечо под телефон и деньги, всё остальное он кидал в рюкзак Вали. Они сделали всего два снимка, прежде чем Слава потянул парня к Carrousel du Louvre, потому что «там меньше народу, это хуевая идея стоять в очереди в эту ебанную пирамиду, Валя!»       Слава трепетал перед Лувром, знал, в какие залы поведет их в первую очередь, рассказывал про картины и про художников. Валя понимал теперь, почему парень так хорошо разбирается в религиозных сюжетах и символах, но откуда он знает художников по именам и фамилиям их любовниц, оставалось загадкой. Он недолго задумывался над этим вопросом, его постоянно отвлекал приглушённый голос, рассказывающий про картины. Такой нежный и мягкий, каким Слава разговаривал только с ним, а когда парню приходилось комбинировать русский и французский, Валю разрывало от удовольствия, его мозг оргазмировал, поэтому он мало что запомнил из того, о чем ему рассказывали. Он старался не представлять как Слава рычит на французском во время секса, дышал нечасто и глубоко, а когда находил смешные страдающие лица, то придумывал шутку по типу «это ты, когда я вместо сердечка нарисовал сливками хуй и отдал это клиенту», чтобы отвлечься. Слава смеялся, и тут же толкал его в плечо. Это шутливо-возмущенное «Ва-ля!», наверное, записалось куда-то на подкорку или хуже, отпечаталось на костях, потому что теперь Валя не мог представить, что его имя можно было произнести по-другому.       Поход в Лувр был игривым и смешным. Валя ничего не запомнил, Слава прекрасно осознавал это, но ему было все равно — он вернулся в свой любимый музей, сделал много фотографий со своим чудесным во всех смыслах парнем и создал несколько новых воспоминаний, которые перекрыли облако негативных ассоциаций из прошлого. Они уже выходили на улицу, когда Славе позвонил Саша, и они договорились поужинать вчетвером. Он не хотел признавать, но ему нравились эти двойные свидания, хотя и казались уж слишком приторными. То, какими счастливыми выглядели брат Вали и его муж, как ярко улыбался Валя, делало эти свидания посильными. Слава теребил волосы и закусывал губы, потому что всё это казалось странным, неизведанным, сложным и непонятным — это была та часть отношений, к который он, возможно, был ещё не готов. Его тревога немного утихала с чем, как Саша и Игорь эксплицитно доказывали, что быть с кем-то совсем не страшно, что любить — проще простого, а быть любимым — величайшая радость и удача. Слава слепо следовал за их светом, шагал туда, где было протоптано их ботинками и думал о том, что он тоже так может с Валей. С Валей он может всё.

***

      Он стоял перед статуей Аполлона, рассматривая каменные мышцы, и вздрогнул, когда низкий бархатистый голос прошептал ему в ухо «La pire tragédie de sa vie, c’était la mort d’Hyacinthe, son amant préféré. Et la pire tragédie de ma vie, c’est que je ne peux pas goûter tes lèvres, bien que je meurs de faim.»       Слава обернулся, его глаза испуганно бегали от переносицы к губам, искривленным в ухмылке. Мужчина перед ним был безумно красив: шоколадные глаза смотрели строго и прямо, расстегнутая до середины белая рубашка непозволительно вульгарно манила, закатанные рукава открыли мышцы и очерченные вены, а коричневые штаны обтягивали округлые ягодицы именно так, как Слава представлял себе в самых пошлых фантазиях. Светлые кудрявые волосы обрамляли строгий прямоугольник лица и едва ли смягчали его. Мужчина обладал божественными чертами, бархатистым голосом и такой сильной притягивающей аурой, что противостоять ему было невозможно. Жан-Марк одним взмахом длинных светлых ресниц подчинил его сознание и сердце, теперь пытался завладеть телом. И ему это удавалось.       Он огляделся вокруг, обхватил щеки Славы обеими руками и утянул в поцелуй. Язык грубо прошёлся по небу, Слава застонал, и всё закончилось так же рванно, как и началось.       Площадь вокруг стеклянного треугольника начинала пустеть с тем, как вечер медленно переходил в ночь. Слава укутался в куртку и затянул потуже капюшон толстовки. Он чувствовал себя каким-то бомжеватым подростком рядом со взрослым, аккуратно одетым в чёрное пальто и такие же чёрные перчатки Жан-Марком. На шее у него висело ярко-синее кашне, в ушах — гвоздики с красным камнем. Они прошли несколько кварталов, пока не свернули на узкую нетуристическую улицу, и язык Жан-Марка ворвался в рот Славы без спроса и предупреждения. Они целовались так долго, что губы опухли и устали, и дорога до метро прошла в молчании, изредка прерываемой звуками машин. Ночь была темной и пустой, а сердце Славы пело и плясало первый раз в жизни.       Жан-Марк преподавал историю искусств в университете Paris Cité. Будучи студентом коммерческой школы, Слава смотрел на такие вещи немного свысока, но исправлено ходил на тусовки к немного странноватому пареньку Луи с факультета социологии. Тот имел друзей разных сортов и мастей и собирал их под одной крышей не реже двух раз в месяц. Именно там Слава встретил Жан-Марка.       Они сразу обменялись контактами, на следующий день встретились в кафе и через неделю оказались в одной постели. Их секс был шустрым, а отношения — тайными, потому что никто не знал, о том, что Жан-Марк любил не только девушек, и совершать каминг-аут он пока не планировал. Ну и потом, было бы странно спустя несколько лет брака сообщать своей беременной жене, что ты гуляешь на стороне со студентом. Но Славу ничего не волновало: о жене он не знал, поэтому не стеснялся раздвигать ноги перед Жан-Марком и отдавался полностью. Ему было двадцать два, когда он впервые оказался снизу. Было больно, неприятно и страшно, что его поранят прямо там, но в тот момент он проглотил подступающие слезы и позволил им пролиться только в убаюкивающей темноте своей комнаты в общежитии.       Жан-Марка становилось всё больше и больше. Мысли об их встречах вытесняли остальные, и Славе казалось, что он начинает захлебываться в них и тонуть. Он пропустил пару дедлайнов в университете, отказался от свидания с парнем, за которым ухаживал последний месяц, и постоянно пытался освободить время для Жан-Марка. Вернее, подстроить под него своё расписание. Они ходили на свидания днём в перерыве между парами в Paris Cité, трахались в отелях и туалетах, а ещё постоянно ходили по картинным галереям. Несколько раз в неделю. Иногда Славе казалось, что его познакомили со всеми полотнами в Лувре и Орсе, столько раз они там были. Слава не любил искусство, пока не полюбил Жан-Марка. А тот не просто хорошо знал свой предмет, он относился к живописи со страстью и уважением и как безумный учёный искал что-то новое в многовековых фресках или растаявшей краске.       Это была интрижка для Жан-Марка, для Славы это была первая любовь. Он соглашался на все без раздумий и задних мыслей, слепо следовал по пятам и каждый раз, когда его спрашивали «oui ou non», он безропотно говорил «да». Иногда он присоединялся к студентам Жан-Марка, когда они ходили на «уроки в музее», слушал очередную лекцию по истории искусства, а потом забирал преподавателя в какое-нибудь тихое место и упивался его телом, вдыхал одеколон, который запомнит на всю жизнь, кусал губы, пухлые и сладкие, и любил. Бесконечно любил, надеясь, что его чувства хоть немного взаимны.       Однажды Жан-Марк попросил Славу побыть для него моделью. Он рисовал какое-то полотно среднего размера для университетской выставки, и не мог представить в голове, как нужно разместить главного мужского персонажа, а Слава идеально подходил по комплекции и внешности. Они управились за неделю, картина была готова и сохла на балконе мастерской в Венсене, в часе езды от общежития Славы, пока они курили одну сигарету на двоих. Дым неровными мазками поднимался к потолку. Слава голышом лежал на диванчике с задранными на подлокотник ногами, а Жан-Марк сидел напротив в кресле, широко расставив ноги. Его коричневая жилетка была на распашку, рубашка молочного цвета тоже, рукава подвернуты до локтя и испачканы краской, даже на штанах с расстегнутой ширинкой было несколько пятен. Тело Славы тут и там было покрыто красно-желтыми следами ладоней, синими мазками, зелёными брызгами. Он потушил сгоревшую до фильтра сигарету. Глаза неотрывно следили за Жан-Марком, который встал с кресла и наклонился над Славой. Улыбка похожая на оскал, руки на груди, губы на шее — он сходил с ума и утягивал Жан-Марка с собой: что-то другое чувствовалось в его взгляде и прикосновениях. Со временем их секс стал нежнее, и иногда в конце вечера Слава получал объятия. Его гладили по голове, он мурлыкал и тайно мечтал, чтобы Жан-Марк никуда никогда не уходил, чтобы мгновение остановилось и чтобы они любили друг друга снова и снова.       Мастерская стала их местом, только Славе было позволено находиться там, когда Жан-Марк работал, и он был там так часто, что запомнил дорогу от общаги до авеню де Миним, кажется, на всю жизнь. Он мог дойти до мастерской с завязанными глазами из любой точки Парижа, а Жан-Марк научился угадывать Славу по звуку шагов и тихому аккуратному стуку в дверь.

***

             Луи был странным тогда, теперь он был безумным. Когда Слава предложил ему встретиться, тот тут же позвонил ему по видео и закричал в трубку «connasse, merde !». Луи носил дреды, встречался с африканкой, чья кожа была настолько темной, что казалось черной, и носил белый пиджак с подвесками, пришитыми вручную. Да, Луи совсем не изменился.       Они разговаривали на английском, чтобы Валя тоже мог участвовать, и Слава удивился, что Луи всё-таки смог выучить второй язык, а потом понял, что у парня не было выбора — его девушка, Наоми, только начинала учить французский. Они сидели на улице, пили пиво, Слава — вино. Вечером народу было много, поэтому еду пришлось ждать достаточно долго. Луи рассказывал про поездку в ЮАР, когда заткнулся на середине предложения, неожиданно хлопнул в ладоши и стукнул по столу. Он стал оглядываться по сторонам, рукой подозвал официанта, но тот и так направлялся к ним с бургером Вали, и Луи попросил принести ещё еду пинту пива. Темного и самого крепкого. Никто за столом не пил такое, и Слава поднял бровь в вопросе. — My friend is going to join us. When I told him I was gonna see the famous boy Slava, he was like «wo-ow», like a long «wow» — мимика Луи была очень активной, на лбу образовалась щётка из морщин, а брови то жмурились, прикрывая глаза, то тянулись вверх, дотягиваясь до линии роста волос. Он ещё и руками махал. Его девушка сидела с боку, рядом с Валей, и часто наклонилась к нему, чтобы Луи не задел ее. — And said he must to see you. Like, must! He was in Montreuil, so he’ll be coming any minute now. Just remembered! — It's near Vincennes, right? — нахмурился Слава. Не отрывая взгляда от друга, он взял протянутую банку кетчупа, открыл ее и налил немного соуса на тарелку Вали. Тот шепнул «спасибо» и поджал губы. Он передал кетчуп Наоми, которой только что принесли что-то вегетарианское. — Yes, you know the place? — Actually, we both do. Jean-Marc had a working studio there, hadn’t he? — Shit, right! I forgot. Well, I've been there once. How could I remember it? But… shit, the surprise is ruined, — Луи взмахнул руками и уставился на Славу. — Well, I hope you’re excited to see him, you’ve been good friends, right?       Слава не успел ничего не ответить, его глаза выцепили светлую кудрявую голову в нескольких метрах от их столика, и он замер с бокалом в руке.       Все звуки исчезли, он слышал только бешеный стук сердца, словно оно было птицей, которую посадили в клетку, и она пыталась вырваться на свободу, раздирая когтями собственные перья и кожу. Кровь оттекла к груди и заледенела. Ему казалось, что кто-то неожиданно выключил весь свет и высосал весь воздух, только блондинистые кудри блестели вдалеке. Фигура приближалась к столу, замелькали знакомые темно-карие глаза — они поймали испуганный взгляд Славы — и неожиданно всё снова покрылось тьмой. Голова закружилась, он побледнел и одновременно с этим чувствовал, как всё закипает. Его будто обожгло изнутри жидким азотом, и он задыхался. Слава боялся, что руки начнут дрожать, поэтому он сцепил их в замок, пересел поудобнее, и опустил взгляд на стол, чтобы справиться с подступающей тошнотой. Он проморгался и понемногу краски начали возвращаться. Он снова видел Валю и Наоми, слышал отрывки из разговора о музыке, кое-как ответил Луи «да, мы дружили.» Он допил вино залпом. Жан-Марк подошёл к их столу. В нос ударил знакомый одеколон, когда его губы снова оказались на славиных щеках. Раз, два, три, как предписывал этикет, ничего личного, но внутри Славы бушевал ураган эмоций, и он был в самом центре. Чужая ладонь сжала его плечо, обжигая. Под пальцами Жан-Марка каждая клетка кожи активизировалась и завибрировала.       Луи с нескрываемым энтузиазмом представил Валю. Прошлое и настоящее Славы схлопнулось в один момент: они пожали друг другу руки, обменялись поцелуями-приветствиями, даже успели пошутить и посмеяться.       Жан-Марк сел на свободное место напротив Славы, отхлебнул пиво и расслабленно промямлил на французском, что давно хотел выпить. Он задавал бесчисленное количество вопросов, ему было интересно всё. Слава отвечал односложно, но делал это не специально, и вскоре Жан-Марк переключился на Валю, который с какой-то непостижимой лёгкостью сориентировался и на втором стакане пива принялся рассказывать истории одну за другой, хотя всё утро переживал, что не сможет столько говорить на английском. Всё внимание переключилось на парня, а Слава, кажется, впервые вдохнул полной грудью.       Он был глубоко в своих мыслях. Рядом с ним сидел Валя, в темной полосатой рубашке, небрежно накинутой на чёрную майку, скрывающую татушки, и в парадно-выходных шортах, которые купил к выпускному. На окрашенных в разные цвета пальцах были кольца, на ноге цепочка из бисера с какими-то висюльками. Он общался, шутил и был максимально открытым. Он олицетворял всё то, чем Слава хотел быть и был в двадцать два. А напротив сидел тот, кем он в итоге стал. Жан-Марк выглядел хорошо в светлой рубахе и лёгких летних брюках; на безымянном пальце было золотое кольцо, то же самое, что и много лет назад. Жан-Марк перестал носить серьги, мочки заросли, и он выглядел максимально презентабельно и по-взрослому. Он отпускал умные комментарии, был милым и раздавал комплименты направо и налево. Слава метался между ними, его душа разрывалась пополам, а сердце стучало так громко, что перекрывало голос Вали, на котором тот пытался сфокусировать.       Одним ухом он следил за темой разговора, а глазами уткнулся в рубаху напротив и пялился на нее так долго, что, кажется, заметил под воротником бирюзовую точку масляной краски. Резко выдохнув через нос, он взял ладонь Вали в свою руку и сжал так же крепко, как утопающий хватается за последнюю ветку перед водопадом. Если эта соломинка обломиться — смерть гарантирована, но Славе повезло: Валя сжал пальцы в ответ, поймал его взгляд и, прервав историю, поцеловал в плечо.       И вся тьма вокруг расступилась. Сердце стало биться медленнее. Он отсчитывал вдохи и выдохи, не отпускал руку Вали и смотрел только на него.       Услышав, что они провели целый день в Лувре, Жан-Марк шутливо возмутился, почему они пошли без экскурсовода, точнее без него, ведь он бы рассказал им всё обо всём и в самом сочном свете. Луи по обыкновению прервал его, вскинув руки в возмущении. — You, art-freaks! They went to all those galleries, and they never invited me, Valya! — Луи склонился через весь стол к Вале и злобно зашептал. — Non once! Can you believe this? — We aren't freaks, we just love art! — воскликнул Жан-Марк. Он посмотрел на Славу в поисках поддержки, тот ограничился усмешкой и кивком головы. — And you hate it, why would we take you, mec? We had real discussions about real art issues, you wouldn't bear it. — I would… make good jokes? D’acc? — с уверенностью сказал Луи, чем вызвал смех за столом. Даже Наоми рассмеялась. — Slava told me plenty of stories and jokes, so I didn't miss anything. I’m not that keen on art, as this guy over here, — вздохнул Валя и склонился ближе к Славе. Они столкнулись взглядами и улыбнулись друг другу, — but, well, he just looks smart and sexy when he talks about something he loves, so I was observing true art when he was yapping about some old paintings. — You could have told me to stop if you didn’t want to listen about it. — I loved it, okay? It was just a little bit too much to remember everything. It was like a several hour lecture. But a good lecture! — So, you still remember all the things I told you? — спросил Жан-Марк. Он понизил голос, и Слава сглотнул, прежде чем осмелился говорить. Он успел забыть, каким бархатистым мог быть тон Жан-Марка, как перекатывались на его языке гласные и каким приятным был его акцент. — I mean, you’re a wonderful teacher, and I love fine art, so… yes, I remember almost everything, — Валя вопросительно поднял бровь. — Jean-Marc taught me about art. We used to go to art galleries a lot when I studied here, — пояснил Слава и вернул взгляд на Жан-Марка. — Do you still teach at Paris Cité? — Oh, yes. True teachers are doomed to teach forever. By the way, there is a nice contemporary art gallery, 40 mins walk from here. I went there with my students. Wanna have an excursion after dinner? — он замолчал на несколько мгновений, не разрывая зрительного контакта. Жан-Марк явно рассматривал лицо напротив, сползал взглядом на грудь, и в итоге задержал его на сцепленных руках Вали и Славы. — I really miss our goings, you were an excellent student, mon chère. It’s a pity you never studied art. Your mathematics and economics, pff! You have an artistic soul, mec. Valya, trust me, he’s a poet inside. So, yes or no? I can get us free entrance.       Луи восторженно вскрикнул «погнали!», а Слава ощутил, что вернулся в прошлое. Ему снова двадцать два, его снова вели на экскурсию, но в это раз сердце не стучало так бешено; Валя был его якорем, утягивающим тревоги на дно, и тихой гаванью, в которой вихрь мыслей останавливался.       Слабый ветер освежал сжарившегося за день Валю. Он был рад, что не послушал Славу и надел кроссовки, потому что топать по ночному Парижу в пляжных сандалях ему не хотелось. Он шел немного позади с Наоми, расспрашивал ее про ЮАР и рассказывал про Москву. Ему хотелось рассматривать здания вокруг с витыми балкончиками и висячими растениями, но каждый раз его взгляд застревал на трех парнях впереди: Луи был очевидно третьим лишним, потому что Жан-Марк и Слава излучали одинаковый свет, создавали вокруг себя отличную от всего окружающего мира ауру. Они двигались по какой-то слаженной инерции, как два небесных тела, попавших в магнитные поля друг друга.       Вале это не нравилось. Его пугал Слава, который, кажется, словил короткую паническую атаку, когда Жан-Марк только появился. А еще ему не нравилось, как хорошо эти двое смотрелись вместе, все такие статные и выпендрежно-крутые. Наверное, эта французская щегольная булка была интереснее вчерашнего подростка; у него определенно было больше жизненно опыта, он был умным, разбирался в искусстве и всегда знал, что сказать. А еще он был обворожительным, но Валя, закусив щеку, сказал себе, что карамельные глаза симпатичнее темно-шоколадных, рыжие волосы с металлическим оттенком намного реже обычных блондинистых, а шорты выглядят более аппетитно, чем штаны.       Одно не давало Вале покоя — в Питере Слава был безэмоциональным и отрешенным, а сейчас взорвался словно атомная бомба. Он закусывал губы и постоянно дёргал волосы. Океан разнородных эмоций залил Славино сердце, и он, кажется, не справлялся: то смеялся вместе с Жан-Марком, то неловко отодвигался подальше, чтобы избежать прикосновения, то тянулся к Вале как магнит, то оставлял его одного с Наоми и Луи, обсуждая очередную искусствоведческую хрень с пресловутым Жан-Марком. Да, Валя ревновал, но не потому что, думал, что Слава может каким-то образом перебежать к Жан-Марку, а потому что таким уязвимым Славу он ещё никогда не видел.       Вернувшись в отель, Валя тут же рухнул на кровать. Над ухом послышалось бухтение про уличную одежду, но ему было все равно — ноги гудели, глаза закрывались и ему жутко хотелось спать. Из ванной раздался шум воды, и голый Слава с мягкой улыбкой на лице выглянул из-за косяка. — Присоединишься, малыш? — Валя с минуту рассматривал его прежде, чем ответил. — Если я однажды скажу нет, убей меня, — и с усталым стоном встал с кровати. Он кинул рубашку на пол, туда же майку, шорты остались в дверном проходе, а трусы уже перед ванной.       Теплая вода разморила ещё больше. Валя так бы и заснул, стоя под душем, если бы не поглаживания и поцелуи Славы. Щекой он лежал на плече, его руки блуждали по всему телу, губы кусали шею, и в итоге Валю прижали к холодной стене, резко поцеловав в губы. Пока языки боролись за доминирование, руки Славы опустились вниз и потянули туловище немного вперёд. Их бедра столкнулись, ладони Вали на чужих плечах сжались и, разорвав поцелуй, он издал полустон-полувздох. В вязкой полудрёме он услышал Славино «пожалуйста» и «как же ты прекрасен», развернулся и выгнулся в спине, отодвигая тело назад, чтобы их бедра снова соприкоснулись. Ладонь Славы тут же нашла его член, губы мучали чувствительную заднюю часть шеи. Ещё один поцелуй за ухом, зубы на его мочке, а когда свободная рука поднялась к его соскам, Валя не сдержался и застонал. — Я хочу кончить на твоём члене. Пожалуйста…       Руки исчезли. Он почувствовал их снова уже на попе, когда Слава осторожно погладил мягкую кожу. Вода, стекая со спины, попадала между раздвинутыми ягодицами. Слава медлил. Валя снова повторил «пожалуйста», руки отпустили его и ему стало неожиданно холодно. На секунду он испугался, но когда услышал щелчок смазки, то расслабленно усмехнулся. — На секунду я подумал, что ты сейчас уйдешь. — Ты слишком часто так думаешь. Что я дам заднюю. Запомни, я теперь никуда от тебя не уйду, — прошептал на ухо Слава и вставил один палец. — Ах… это не так легко запомнить, ты же сам знаешь, как, ах… это бывает, когда-а… в прошлом много партнёров… Ах! — Слава резко вставил второй палец. — Теперь ты мой. Если понадобиться, я втрахаю эту мысль тебе в голову. — О да, пожалуйста! — сказал Валя и захныкал, когда почувствовал третий палец.       Они переместились на кровать, и Валино сознание отключилось. Слава был неожиданно мягким и осторожным, настолько нежным, что Валя изнутри разрушался. Его будто накачали каким-то расслабляющим наркотиком, сознание затуманилось, а каждая клеточка тела стонала в удовольствии.       Секс был нежным и тягучим как мёд. Томные всхлипы и вздохи, журчание приглушенного голоса над ухом — всё это выводил Валю на другой уровень нирваны. Как только он начинал елозить, готовый кончить, Слава прижимал его к кровати, обездвиживал, и начинал двигаться медленнее. Сначала оргазм немного отступал — Валя всё-таки привык к более резким и быстрым движениям, — но через некоторое время внутри всё снова сжималось в узел, и желание кончить разрывало его даже на неглубоких и спокойных толчках.       Слава сжимал кожу на внутренней части бедра, но не касался паха, целовал лопатки и плечи. Внезапно Валя вскрикнул, его дыхание сперло, и с нескрываемым удивлением Слава обнаружил, что парень кончил. Без дрочки, без стимуляции простаты — когда член только коснулся колечка мышц и ещё не успел вернуться внутрь. Сперма заляпала простынь, Валя тяжело дышал и не мог собрать мысли в кучу, но Слава уже разогнался, и когда сильный толчок догнал гиперчувствительного парня, у него на глазах проступили слёзы. Тело окончательно сдалось, и он упал на кровать. Только тяжелые ладони Славы держали его таз в воздухе. — Господи, это лучшее… что я видел… в своей-ах… жизни… Ва-ля! — ещё несколько толчков, быстрых и глубоких, и Слава кончил внутрь. Он не спешил вытаскивать член, лег на Валю и восстанавливал дыхание. Закрыв глаза, он улыбнулся. Салфетки подождут пару минут.       Вале было немного стыдно от того, что он кончил так неожиданно и чуть ли не случайно. Он закрыл лицо руками или отвернулся от Славы, который, не пытаясь скрыть гордость, обнял Валю со спины. Его мягкий голос стал еще ласковее, словно он разговаривал с котенком. — Малыш, я люблю тебя. И это было очень круто. — Заткнись! Ты даже типо не до конца вошёл. Это пиздец, я будто целка какая-то нахуй! — Валя убрал руки от покрасневшего лица и толкнулся туловищем в Славу. Тот улыбался как чеширский кот, и это бесило ещё больше. Его вообще всё сейчас раздражало. — Никакая ты не целка, ты очень хорошая потаскушка, самая любимая, — сказал Слава и принялся целовать щеку Вали. Он немного передвинулся, чтобы достать губами до подбородка. Шутку Валя оценил, но был не в том настроении, чтобы ответить на нее адекватно. — А ты любишь меня больше, чем искусство? — Валя, ну что за глупый вопрос. Конечно, да. Я не могу заняться сексом с искусством и… — И больше, чем разговоры с Жан-Марком? — Валя рывком развернулся и оказался напротив Славы. Они были так близко, что дышали в унисон. — А он тут вообще причем? — Слава привстал и нахмурился, но уголки губ всё ещё были подняты в полуулыбке. — Вы сначала так напряжённо общались, а потом так мило, что я почти начал ревновать. Или ты думал, я типо не заметил? — Заметил что, Валь? — шутливый и ласковый тон Славы сменился серьезным, подстать выражению лица Вали. Тот описал рукой «вот это вот всё» и с вопросом уставился на Славу. — Господи, мы просто очень давно не виделись и закончили общение на не самой приятной ноте, вот и всё, — Валя скептически поднял брови. Да, он ревновал, и не «почти». — Между нами кое-что было, но Луи об этом знает. Никто не знает, потому что Жан-Марк не хочет раскрывать свою ориентацию. Он якобы натурал. — Вы встречались? — Слава тяжело выдохнул и откинулся на кровать. Одна рука осталась под шеей Вали, второй он закрыл глаза. Через минуту молчания он ответил. — Мы были просто друзьями с привилегиями. То есть… у меня были надежды, я был в него влюблен и очень сильно… — Насколько? — Валя закусил щеку изнутри. Ему не понравилось, как Слава забегал глазами. Слова давались ему тяжело. — … он был моей первой любовью, но у него уже была жена, и они ждали ребенка. Я не знал о ней, а когда всё вскрылось… мы сильно поругались. С криками, знаешь, я даже губу ему разбил, когда он решил проводить меня в аэропорт. Валя, я тебя прошу, не вредничай и не додумывай лишнего. Я просто не был готов встретить его снова… я-то надеялся, что мы никогда больше не увидимся. — Но ты поехал в город, где он живёт… — раздражённо прошипел Валя. Слава не дал ему продолжить мысль. — Валь, Париж большой. И давай честно, если бы Луи не позвал его, мы бы не встретились. Мы поехали, потому что ты хотел увидеть Францию, потому что твой брат живёт здесь… И мы оба хотели познакомиться с Игорем. Потом, я жил здесь целый год и хотел показать тебе какие-то прикольные знаковые для меня места, чтобы поделиться той частью жизни, в которой тебя ещё не было. Здесь столько всего помимо Жан-Марка, а ты цепляешься за какую-то несущественную хрень, — Слава выдохнул, вытащил руку из-под Вали и недолго думая встал с кровати. Он хотел уйти и передохнуть, но в гостиничном номере скрыться было негде, поэтому он надел халат, взял со стола стакан и вышел в коридор.       Слава прошёлся рукой по волосам и забрался на подоконник. Прогулка до кулера не могла успокоить поток эмоций и мыслей внутри, но это было лучше, чем ничего. Он налил новый стакан и поставил рядом. Ещё пару минут, и он вернётся в номер, отнесет воду Вале, который, наверное, тоже хочет пить, и они лягут спать, а завтра утром всё будет в порядке: они встретятся с Сашей и Игорем, покушают в красивом месте, сделают с десяток фотографий… И Валя будет счастливо улыбаться на каждой из них.

***

      Ветер дул в открытое окно машины и превращал Валины волосы в гнездо. Он рассматривал улицы, которые они проезжали, но быстро понял, что провинциальные городки не всегда так красивы, как в Пинтересте — социальное жилье, похожее на родные панельки, пустые зеленые пространства, которые не дотягивали до парков, и постояные стройки. Слава разговаривал с Жан-Марком, пока Луи пытался разобраться со сбившимся навигатором, и Валя постарался включиться в беседу, но они обсуждали что-то историческое, поэтому он снова уставился в окно.       Они выехали из города, перед глазами мельтешили лишь деревья и кусты. Он переключил песню и положил голову на плечо Славы, чтобы хоть как-то быть причастным к остальным.       Жан-Марк родился не в Париже, а на северном побережье в курортном Кабу́ре с населением в три тысячи человек. Его дом стоял на улице Гастингс, довольно далеко от центра, зато до пляжа можно было добраться за пять минут: из окон виднелись синие воды Ла Манша. Он не часто приезжал домой, только на каникулах и то, почти всегда один, потому что его жена не любила Нормандию, и чаще всего они ездили куда-нибудь на юг. Зато Славе очевидно нравилось. Он восхищенно рассматривал аккуратные домики, совсем не французские в представлении Вали, и даже вспоминал какие-то тропинки и названия улиц. Мысль, что Слава уже был здесь, ощутимо кольнула, но Валя старался не думать о том, насколько серьезной была их интрижка, раз даже Луи, которых их познакомил, до сих пор ничего не знал.       Вода была холоднее, чем Слава ожидал. Он зашел по щиколотки, Валя же забежал в пролив на всей скорости и тут же нырнул, только попа в черных плавках блеснула на солнце. Луи сделал также. Вынырнув, они уплыли подальше от берега и принялись брызгаться и топить друг друга. Слава наблюдал за своим парнем с мягкой улыбкой, скрестив руки перед грудью. В целом, ему и на берегу было хорошо. Особенно когда Жан-Марк встал рядом, так, что он почувствовал его тепло и неосознанно склонился в его сторону. Но хорошо не значит комфортно. Они соприкоснулись плечами, Славу окатило кипятком, и он вжался в плечи, чтобы прервать контакт. Он снова почувствовал, как комок чего-то колючего заметался между ребрами, ударяясь о кости и доставляя странно-приятную боль, такую знакомую и привычную.       Слава не умел влюбляться, потому что однажды влюбился не по-человечески сильно и слишком долго был уверен, что больше никого и никогда не полюбит так же, или хотя бы в половину той крышесносной силы, которая потопила его пять лет назад. Словно у него отобрали способность любить по-настоящему, и все эмоции стали пластиковыми. Он боялся оказаться правым и был готов на всё, даже снова поверить в бога, лишь бы не причинить Вале боль. Такому молодому, совсем зелёному и только-только начинающему жить. Время от времени в его голове проскальзывали странные мысли, почти молитвы. Он просил, чтобы его чувства к Вале оказались настоящими, чтобы Валю не тронуло его прошлое, и просил дать сил сделать парня счастливым.       Отец Афанасий говорил, что молитва о другом — высшая форма проявления чувств, и Славае хотелось в это верить.

***

      Если мастерская в Венсене была их постоянным местом встреч, то Кабур был редким подарком за хорошее поведение. Слава никогда так много не гулял, как там, но основная ценность таких поездок заключалась не в свежем морском воздухе, и не во вкусной аутентичной еде, а в том, каким становился Жан-Марк, стоило им пересечь границу Нормандии. Он расслаблялся, держал Славу за руку, целовал в костяшки пальцев и в лоб, называл «mon chere» и «mon petit amour». Они путались в песке и валялись на пляже до рассвета, словно мира вокруг не существовало. Вода гладила холодные пятки, ветер трепал волосы и вместе с чужими руками заползал под футболку. Кабур был наполнен нежностью и лаской, которые Жан-Марк не позволял себе в Париже. И как же глупо Слава разрушил их маленький мир одним вопросом: — Qui sommes-nous?       Он слышал, как глухо бьется о сердце, и как оно замирает, когда Жан-Марк с ухмылкой ответил: — On est pas ensemble, je suis marié, — весь мир остановился, свет выключился, а воздух в легких закончился. Жан-Марк взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. Слава нахмурился, его глаза покраснели, а в уголках собрались слёзы. — Toi, tu n’es que mon jeu préféré. — Mais t’es tout pour moi… — прошептал Слава, — tu peux pas… — Je ne quitera pas ma femme, elle est enceinte.       Слава думал, что разбиваться было больше нечему, но боль пронзила его настолько сильно, что даже пустота внутри треснула и раскрошилась. Он перестал существовать в тот момент, когда человек, которого он полюбил больше жизни, отверг его так грязно, нечестно и мерзко.       Прощаться с Жан-Марком не хотелось, поэтому стоило поезду остановиться на ближайшей к его общаге станции, Слава схватил рюкзак и выбежал, чтобы его не успели остановить. Рука Жан-Марка повисла в воздухе: его любимая игрушка вырвалась из клетки, и всё, что ему осталось на память — разбитая губа.

***

      Церковь выглядела мрачно. Узкие высокие окна давили, свечи разрезали полутьму, и вместо успокоения создавали ощущение тревоги, подобное тому, которое испытывает путник, зашедший слишком глубоко в пещеру: последний лоскуток света в начале туннеля практически исчез, а фонарь начинал мерцать, обещая выключиться в любую минуту. Слава не был в церкви почти семь лет, не верил в бога ещё больше. Он не молился и не разговаривал с ним, но сейчас, сидя на скамейке католической церкви в Париже, он нуждался в Боге как никогда прежде. Однако он пришел не на службу и не молиться, он пришел выставить счёт. Он тер руки, теребил волосы каждые пять минут. Ему потребовалось около получаса, чтобы собраться с мыслями, и всё, что он смог произнести было настолько невпечатляюще и блёкло, что Слава от стыда покраснел. — … и знаешь, я правильно сделал, что перестал в тебя верить. Сколько ты еще будешь разбивать мне сердце? Ты такой мудак. Нет, может это всё какая-то ебнутая игра Мойры, и я тебя за зря обвиняю, но ты мог бы вмешаться, что ли, — Слава вздохнул и уставился на свою руки, лежащие на коленях. Его ладони были раскрыты, словно он просил милостыню. — Я знаю, что много у кого судьба хуже, но, сука, почему ты постоянно отбираешь у меня то, что я люблю? Я не могу верить в тебя, молиться тебе, когда ты каждый раз заставляешь проходить меня через ад. Это какие-то эмоциональные качели, американские горки, блин. Если ты все-таки есть там наверху, подними свою задницу уже и полюби меня. Полюби, сука, всех уже наконец, а то мне кажется, ты нас ненавидишь. Сегодня впервый и последний раз я прошу за себя, видимо, никто за меня не просит, приходится самому… Помоги мне, не будь мудаком, — Слава сцепил руки в замок, прочитал молитву, которую смог вспомнить. — Всё, я пошел. И я больше не приду, я снова разочаровался в тебе, и если у меня и были какие-то остатки веры, ты их полностью уничтожил! Моя последняя молитва и последняя просьба — полюби меня, и я обещаю, я больше не обращусь к тебе.       Он встал и не оглядываясь на распятие покинул церковь.              Слава выполнил своё обещание. В следующий раз он перешагнул порог божьего дома только на похоронах матери.

***

      В кастрюле кипела вода, а Слава, ожидая пока сварятся макароны, размазывал песто по куску молочного хлеба. И не важно, сколько жиров и углеводов будет у него в ужине, сегодня ему можно. Вчера тоже было можно, и позавчера, и завтра тоже будет можно. Ему разбили сердце, в конце концов, думал Слава, ему всё можно.       Он сидел на столешнице и если бы не его рост, то он болтал бы ногами.       Слава погрузился в свои мысли и не сразу заметил, как в кухню зашёл ещё один человек. В руках он нес сковородку, в которой лежали четыре яйца, две сосиски в кожуре и набор специй «для всего», а под мышкой он держал банку подсолнечного масла. Пока Слава дожевывал свой бутерброд, его сосед по этажу Хосе включил конфорку. Краем глаза он заметил, что парень наблюдал за ним. Пусть они не общались, но здоровались друг с другом в коридоре, поэтому Слава хотел спросить, как у него дела, но его опередили. — You look awful, mate, — Хосе облокотился на столешницу и скрестил руки перед грудью. — Yeah, thanks? — Слава прошёлся рукой по волосам. Хэсе поднял брови. — I just… had a rough week. — I see… Well, wanna relax a bit? I got some good stuff. — You mean weed? — Хосе кивнул. — But, Jose, no, I’m leaving in two months, I can't go to prison. — Chill, mate, it’s just, you know, simple stuff, not pills, just a cigarette. You'll feel better, relaxed, maybe a little bit horny, but I can help you with it, — Слава выставил указательный палец, чтобы прервать Хосе, но тот обхватил его ладонь своей рукой и продолжил. — Come on mate, you are gay as fuck. Maybe bi, but definitely not straight, me neither. So I don't see a problem. Let's get high to zone out and if we feel like it, we can fuck. — I don't bottom, — Слава слез со столешницы, выключил макароны и понес кастрюлю к раковине, чтобы слить воду. — Then I’ll suck you off. How does that sound? — Слава вздохнул, давая себе минуту подумать. Он переложил макароны в глубокую тарелку, вылил туда полбанки песто и начал медленно перемешивать. Многие в общежитии курили траву, и ничего с ними не случалось, может быть действительно попробовать? — Deal, but you better suck good, otherwise it’ll be a waste of your horny herbs. — Now we are talking! — Хосе хлопнул в ладоши и засмеялся. Он снял яичницу с конфорки. — And no kissing on the lips, we are not boyfriends.       В уютном молчании они пожинали, а после того, как помыли посуду сразу направились в комнату Хосе.       Плотный черный дым поднимался к потолку и выветривается в окно. Славе было горько и невкусно, лучше бы просто сигареты выкурил, а не набитую какой-то дрянью самокрутку. Тошнота то отступала, то с новой силой выкручивала желудок, но несмотря на это он смеялся. Хосе рассказывал какую-то несусветную глупость, Слава слушал его вполсилы, неспособный собрать в кучу растекающийся мысли. Да, он расслабился, и уже забыл, почему согласился на такую авантюру. Где-то глубоко в подсознании он надеялся, что это последняя самокрутка в его жизни.       Телефон в кармане завибрировал, и увидев сообщение от Жан-Марка Слава рассмеялся ещё громче: они с Луи собирались пойти в какой-то бар, а без него им обязательно будет скучно. Слава громко и на русском послал Жан-Марка, будто бы тот мог услышать его через экран, и кинул телефон на кровать к Хосе, чтобы тот прочитал переписку. Если Жан-Марк хотел заняться сексом, пусть ищет кого-то в баре, у Славы уже есть с кем провести ночь.       Хосе оказался в постели Славы лишь однажды, но он не был последним. Лица и локации сменялись с такой скоростью, что он редко запоминал имена партнёров. Он вывел правила, которым следовал беспрекословно.       Никаких поцелуев в губы.       Никогда не обмениваться контактами.       Никогда не встречаться с одним партнером дважды.       И самое главное — никогда не влюбляться.       И как только он умудрился нарушить их все в один вечер.

***

      Валя был в доме с Луи и настраивал колонку, пока Слава готовил мясо на гриле. Из дома раздался мягкий бархатный голос Стивена Санчеза, слишком романтичного для Вали, но идеально подходящего атмосфере: закатное солнце окрасило небо и воздух в золото, где-то на горизонте виднелись полоски розового и сиреневого, а море неспешно плескалось и разносило соленый запах. Оно было похоже на синюю бездонную дыру, и Слава не мог оторвать от него глаз, пританцовывая в такт музыке. Он почувствовал странных запах и кинулся переворачивать мясо. Закончив с ним он начал искать глазами тарелку с овощами, и уже хотел окликнуть кого-нибудь в доме, как Жан-Марк вышел с тазиком нарезанных баклажанов, кабачков, перцев и грибов, последние выклянчил Валя. — J’ai apporté un plat pour la viande aussi. — Alors, merci, — они переложили готовое мясо на тарелку. Слава складывал всё на одну сторону, из-за чего блюдо чуть не навернулось, но он успел схватить его свободной рукой, и их пальцы соприкоснулись. — Où est Nadine? — Elle est au sud avec les gosses, — Слава повторил «les» и поднял брови в вопросе. — Oui, on a eu le deuxième enfant il y a un an. Ils sont chez l’amant de Nadine. Il est beau et très mignon avec les enfants, — Жан-Марк закусил губу и уставился на парня, ожидая его реакцию. Он хотел и боялся говорить об этом одновременно. — Relations libertines. — J'aurais été heureux pour toi il y a quatre ans, mais aujourd'hui… Je suis désolé. — Cinq, — резко ответил Жан-Марк, поймав взгляд Славы. Тот прошептал «quoi?», задумался, чтобы посчитать в голове, сколько лет прошло с их последнего разговора. Жан-Марк не стал дожидаться, пока Слава сообразит, посмотрел на электронные часы и продолжил, — t’es parti il y a cinq ans. Aujourd'hui, ça fait exactement cinq ans. — Tu t’en souviens, — то ли удивлённо, то ли расстроенно вымолвил Слава. Он сглотнул и провел ладонью по волосам. — Quand j'ai dit que t’étais un jouet, j'avais tort. Et quand j'ai appris que tu venais, j’devais te voir, — Слава не знал, что ответить, поэтому поджал губы и перевел взгляд на овощи. — Tu as l'air heureux avec lui. — Ç'a pris du temps. Retournons à la maison, je veux embrasser mon petit ami, — Слава переложил последние грибы в тарелку и выключил гриль. Они оказались друг напротив друга, слишком близко, но Слава думал лишь о том, что они с Валей стояли в таком же положении, когда первый раз поцеловались. — Tu fus une expérience merveilleuse. — Et toi, tu fus plus qu'un jeu. — Disons-nous au revoir aujourd'hui, d'accord? La prochaine fois quand je viendrai… ne venez pas me voir, — Жан-Марк опустил взгляд на землю, смотреть прямо было тяжело. Наверное, это жестокое испытание — смотреть на человека, который больше не принадлежит тебе, такого знакомого и чужого. Может быть, они встретились не в то время; может быть в другой вселенной, где Жан-Марк не боялся признать самого себя, они были бы вместе и счастливы; может быть в одной из следующих жизней он сможет исправить свои ошибки; может быть… больше ничего не может быть, Слава попрощался с ним давно, пережил его, перешагнул их и принадлежал другому. — T’as bien grandi, mon cher. Bon, au revoir? Pour le bien, — под конец голос подвёл его и вместо властного бархата прозвучал хриплый шепот. — Прощай.       Славе хотелось думать, что Жан-Марк жалел, что все получилось так. Он надеялся, что заставил свою первую любовь испытать ту же боль, что испытал он сам, и если уж не боль, то вину, жгучую и разрушительную. Это глупое «прощай» заставило его улыбнуться. Пусть, он не услышал «извини» или «я тоже любил тебя», которых ждал много лет, но это разбитое, неуверенное «прощай» и произнесенное шепотом «навсегда» были намного нужнее и значили больше, чем все извинения в мире.       С пролива потянул морской ветер, и с тем ветром, кажется, развивались последние осколки чувств к Жан-Марку. Какая разница, что было между ними, если в доме его ждал Валя, который увидев Славу, тут же вытянул руку, подзывая к себе, а когда они наконец-то оказались рядом, обнял его за талию и поцеловал в плечо. И не было ничего важнее этого поцелуя.

***

      Пока Слава домывал внизу посуду, Валя, смявший одеяло ногами, рассматривал комнату. Она была светлая, с тонким тюлем на окнах и мягким ковром молочного цвета. На кровати лежало много подушек, на стенах висело какое-то цветочное панно. Здесь вообще было много цветов, они стояли во всех комнатах и на заднем дворе, висели над входной дверью. Валя задумался, как Жан-Марк умудрялся сохранять их в таком хорошем состоянии: они цвели и пахли, а листья были яркого зеленого цвета.       Слава тихо зашёл в спальню. Уголки его губ несмело поднялись вверх, когда он посмотрел на фотографии, которые стояли на комоде. Он взял одну, прошелся большим пальцем по стеклу и поставил обратно. Это заставило Валю обратить на нее внимание. Она была немного потертая, с диагональным загибом по середине, который скрыл соединённые руки Жан-Марка и Славы. Впереди них бежал Луи. Все трое были топлес, и, вероятно, в плавательных шортах, бежали в сторону камеры, но только Луи смотрел в нее, Жан-Марк и Слава разглядывали друг друга.       Валя похлопал на кровати. Он долго себя сдерживал, но в итоге спросил: — О чем говорили с Жан-Марком?.       Услышав вопрос, Слава, который лежал головой на груди парня, резко выдохнул. Он открыл рот, чтобы ответить, но Валя резко и немного испуганно продолжил. — Я не ревную, просто… переживаю.       Слава усмехнулся и прижался к плечу Вали, чтобы скрыть улыбку. — Мы просто обсудили, кто чем сейчас живёт. — И типо… всё? — уткнувшись взглядом в потолок, промычал Валя. Он гладил Славу по волосам, но движения были настолько хаотичными, что вряд ли были осознанным. — И всё. Ну ещё попрощались и договорились больше никогда не пересекаться. — Хорошо. Это очень хорошо. — И это называется «я не ревную»? - Слава усмехнулся. — Просто… У вас была какая-то история, и мало того, что мы пошли в музей с ним, мы ещё поехали на побережье. Я же типо переживаю, как ты себя чувствуешь. Точно ли тебе нормально и… — Эй, малыш, — Слава приподнялся на локте, чтобы посмотреть Вале в глаза. Он взял парня за подбородок и осторожно поцеловал в губы. Прикосновение не длилось больше секунды, но та хрупкая теплота, которая в нем содержалась, компенсировала всё. Ладонь осталась на лице Вали, и Слава продолжил. — Со мной всё в порядке, потому что ты здесь. Мы все взрослые люди, к тому же в прошлом — друзья. Послушай, мы с тобой в отпуске, Нормандия такая красивая, и сейчас лето… а я очень хотел увидеть тебя в плавках.       Слава опустил руку на бедро парня, несильно сжал кожу, на что Валя засмеялся и резко притянул его к себе за шею, заставляя снова лечь на грудь. Слава крякнул от неожиданности, а когда его голова оказалась прижатой к Вале, начал покрывать его поцелуями.       Когда пять лет назад они с Жан-Марком приезжали в Кабур вдвоем, то ночевали именно в этой спальне, самой большой, но сегодня владелец дома спал на диване внизу, а Слава, кажется выиграл в их странной игре.

***

      Солнце нещадно обжигало неоткрытые участки кожи, и только к вечеру прохладный бриз Сены начинал ласкать расчесанные волосы Вали. Он не любил жару, предпочитал снег, мороз и вьюгу, в отличии от Славы, который, обмазавшись солнцезащитным кремом, тянул его на улицу, стоило одному лучу показаться из-за облаков.       Валя решил, что в последний вечер их отпуска нужно наесться и в одиночку — Слава отказался ему помогать — пытался справиться с двойной порцией картошки фри. Она шла за бургером с рваной говядиной и брусничным соусом, но была не последней в ему меню. В центре стола стояли две порции мороженого: одна для Вали, вторая для Саши.       Слава же развлекал себя не едой, а разговорами с Игорем, который из-за высоты стола не доставал до пола и болтал ногами. Они были одного возраста, со схожими интересами, поэтому легко находили о чем поговорить. Изредка темой для обсуждения становились их партнёры и то, как сильно они похожи друг на друга в манерах и предпочтениях. Игорь шутил, что ДНК тест в их случае был не нужен, а Саша кидал в ответ, что надо бы проверить его и Славу, а то «сидят, на своем умном болтают и ничего не едят». Игорь отмахивался, что не сильно голоден, а Валя на это лишь ухмылялся и закусывал изнутри щеку — Слава твердил тоже самое.       За разговорами время летело быстро и незаметно, к тому же обсудить было что. Слава смотрел на Сашу с Игорем, потом переводил взгляд на Валю, и не мог уложить в голове, что двое парней напротив него строят серьёзные планы на будущее, оформлять документы на детей, а он, кажется, застрял в неопределенной возрастной яме. Валя тоже не выглядел сильно восторженным, пытался доказать брату, что рад за него, но разделить это чувство у него не получилось. Он дергал заусенцы и крутил кольца под столом, а вечерами сплетничал со Славой, какой безумный шаг — завести ребенка. Невольно, он задумывался, настанет ли такой момент, когда он захочет детей, но с какой-то лёгкостью и умиротворением понимал, что ни он, ни Слава никогда не станут родителям. И неважно, останутся ли они вместе или будущее сведёт их с другими партнерами, они — крутые дяди, которые на выходных везут тебя в парк развлечений и кормят мороженым за спиной родителей. Пусть Саша и Игорь занимаются детьми, или Зоя и Прохор, кто-то другой, кто-то правильный и цельный. Валя же повзрослел слишком рано и уродиливо, а Слава оказался сломленным в тех местах, где раны обычно никогда не заживают до конца. В этой дефектности, разбитости они нашли друг друга, и для начала им нужно было вылечить себя.       Валя вынырнул из своих мыслей, облизал ложку мороженого и уткнулся взглядом в глаза Саши. — Если бы кто-то буквально год назад сказал, что я буду сидеть с парнем, который старше меня на десять лет, — ложка указала сначала на Славу, потом на Сашу и в конце на Игоря, — с братом, с которым я уже не надеялся возобновить общение, и его мужем на набережной Парижа, я бы плюнул этому человеку в лицо и послал бы нахуй. — Я сам в ахуе, братишка, — усмехнулся Саша.       Славины глаза мельтешили между его светлой, восторженной улыбкой и шрамами, на которые он обратил внимание еще в их первую встречу, но смог разглядеть только в Париже, где погода вынудила Сашу надеть футболку. Ему было сложно представить, что заставило парня так калечить свои руки. На внутренней стороне плеча у него были следы швов, кожа была месивом из белого и фиолетового, и Славу тошнило от этого вида — столько боли и страха было на руках Саши. И если он смог выбраться из той ямы, построить отношения с любимым человеком и обесцветить безобразные и болезненные отрывки прошлого… Славе хотелось думать, что он тоже может себя перестроить, ведь теперь у него появилась причина меняться.       Хотя иногда он чувствовал, что еще в первую встречу Валя вывернул его наизнанку — Слава нарушил главные правила жизни в течении нескольких часов; он был обречён с самого начала.

***

      Если кто-то однажды предложит Вале миллион евро, в обмен на то, что он не сможет больше никогда целовать губы Славы, но бы послал этого человека куда подальше. Он млел и таял с тем, как язык широкими мазками проходился по зубам, гладил его нёбо, а потом спускался к шее, где зализывал следы укуса. Так не целуются со случайными партнёрами, так целуются с теми, кого хотят забрать себе на всю жизнь.       Слава аккуратно отпрянул, поднял руку к лицу Вали, чтобы погладить его щеку, задел большим пальцем губы, словно проверял, точно ли они существуют. Их взгляды пересеклись. Валя чуть не зажмурился от того, сколько света и возбуждения было в глазах напротив. А ещё решительности и ласки, и, кажется, любви. Валя чувствовал, как по спине бегают мурашки, а внутри вместо холодной животной похоти разрастается тепло. Нет, они не «трахаются», они уже давно «занимаются любовью». — Валь, хочешь попробовать сверху сегодня? — прошептал Слава. Его руки гладили грудь Вали, а тот застыл и уставился на парня. Через несколько мгновений он скептично сощурил глаза. — Но мне вообще-то нравится твой член в моей заднице… дай угадаю, ты был боттом с Жан-Марком? — Слава с тяжёлым вздохом опустил голову. Он прошептал «сколько можно его вспоминать», и Валя поспешно — Это не ревность! Просто типо мы никогда об этом не говорили раньше, поэтому… если ты предлагаешь из-за всей этой взбучки со своим бывшим или чтобы доказать, что всё в прошлом, то нахуй это надо? Я и так знаю, что ты любишь меня. — То есть нет? — То есть да, но когда ты реально этого захочешь. И когда будешь готов… — неожиданно мягко сказал Валя. Слава прервал его. — Я хочу отдать тебе всё. У тебя есть мои ключи, мое прошлое, мое сердце. Ты — мое настоящее и будущее. Пусть я буду у тебя целиком. — Слава… — прошептал Валя, — мне кажется, это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо слышал. Только помни, что у тебя тоже есть весь я.       Валя слишком засмущался и попросил Славу начать самому. Пальцы, которые обычно растягивали его, сейчас кружили вокруг чужого кольца мышц. Было странно наблюдать это не через зеркало, как они делали, если Валя хотелось видеть этот процесс, но ещё страннее было не ощущать их внутри, хотя организм словно по памяти расслабился, а возбуждение как лавина обрушивалось на него. Слава хмурился и жмурился, закусывал губу. Сложно было сказать, нравилось ли ему, да и Валя пока не очень понимал свои чувства. Он смотрел внимательно, словно пытался решить в голове сложное уравнение, пока не поймал взгляд Славы, яркий и сконфуженный. Он хотел спросить, почему Валя не трогал его, но не успел — парень потянулся за подушкой, обхватил одной рукой ягодицы, намекая, что надо приподняться, и подложил ее под его попу. Валя мельтешил, не знал, что делать, и решил, что лучшим выходом будет повторять за Славой — целовал ноги, гладил внешнюю сторону бёдер, кусал внутреннюю, и медленными движениями подбирался к члену. Под сосредоточенным и томным взглядом он за локоть отодвинул руки Славы, и влажные от смазки пальцы вышли наружу. Они пахли каким-то ягодами, но Валя ощущал лишь запах чистой кожи, водил носом по машонке, из-за чего Слава тихо посмеивался.       Несколько широких мазков по яичкам, и Валин язык заменил пальцы. Ему было не удобно, шея словно надломилось под странным углом, но внутри него разгарался огромный костер чувств, таких восторженных, возбужденных и влюбленных, что все физические неудобства сгорали в нем, не оставляя ни золы, ни дыма. Он закрыл глаза и только по звукам дыхания и хныканья ориентировался, правильно ли он все делает.       Привыкнув быть принимающей стороной, он забыл, насколько по-разному можно получить удовольствие и дарить его. До Славы Валя никогда не был ведущим, не заставлял чужие коленки дрожать, а голос надрываться в стонах или криках; словно до Славы он был бездушной дыркой. Он начинал забывать, что такое обычный секс; то, чем они занимались, было больше, чем соитие и похоть, в их движениях было восхищение, обожание, страсть и любовь. И если в начале она была плоцкая, к телу другого человека, то сейчас Валю возбуждала не красота, а интимная близость, душевная нагота, выросшая где-то между ужинами в кофейне. И то, как Слава заставлял Валю раскрываться и раскрывался сам… как они вообще выживали раньше, до «них»?       С громким чмоком Валя вытащил язык, между его губами и колечком мышц потянулась нитка слюны. — Я отойду в ванную, промыть рот. Когда я вернусь, я хочу увидеть в тебе три пальца, — прошептал Валя и бегом, чуть не поскользнувшись у косяка, направился в ванную.       Подушка под попой несколько прижалась, когда Валя аккуратно положил ладони на внутреннюю часть бёдер. Он хотел спросить, точно ли Слава готов, но огоньки возбуждения и покрасневшие щеки были понятнее слов. Он зажмурился на мгновение, словно поднялся на самый верх американской горки и висел над обрывом, и с какой-то необъяснимой тревогой направил член в хорошо растянутое колечко мышц. Пальцы нервно дернулись, ногти впились в кожу, оставляя белые полоски. Глаза Славы были закрыты, голова откинута, и Валя не мог понять, всё ли в порядке. Он вошёл лишь на середину, когда остановился и спросил. — Точно нормально растянут? Тебе не больно? — Валя, первый и главный урок. Если ты зашёл наполовину, — Слава расположил пятки чуть ниже копчика парня и надавил, проталкивая Валю глубже. Он не отрывал взгляда, но его губы сжались, останавливая громкий выдох, а руки сжали рыбок под ребрами, — то вставляй до конца.       Валя споткнулся о собственное дыхание, оказавшись внутри полностью.       Ведомый какой-то неведомой силой, он двигался по инерции. Тело знало, какого было Славе, и пыталось сделать всё с аккуратностью и мягкостью, и с тем как шипение превращалось в стоны, он понимал что делает всё правильно. Не было никаких «до», не было Жан-Марков и безымянных парней. Славе казалось, что ему не двадцать семь, а семнадцать, и это его первый раз. Он чувствовал жжение внутри в районе сердца, коленки подрагивали, пальцы ног подворачивались. Ногти рук больно царапали чужую спину, но это лишь подогревало Валю, который начал двигаться быстрее и более резко, но Славе, уже привыкшему к ритму и чувству наполненности, не хватало и этого. Он шептал что-то себе под нос и открывал шею для поцелуев. Валя считывал каждый поворот, каждое мимолётное движение и тут же подстраивался. Он прижимался всем телом, стараясь соединиться со Славой на уровнях выше физических, и те миллиметры, которые оставались между ними, были сродни километрам горной местности.       Валя немного отпрянул, чтобы обхватить член Славы рукой. В моменте он не думал о себе, старался доставить удовольствие в первую очередь Славе, но когда тот начал хныкать и елозить, подбираясь к организму, Валя осознал, что своих чувств он не понимал. С одной стороны, ему безумно нравилось быть внутри, ему нравился такой Слава, но чем больше он вглядывался в приоткрытые в стоне губы, зажжённые возбуждением глаза, которые даже в таком состоянии сохраняли кристальную яркость и ясность, тем острее осознавал, что он хочет оказаться на его месте.       Он попросил Славу перевернутся на живот, и тут же прижался грудью к его спине, зарываясь в отросшие волосы. Он ясно чувствовал ванильный шампунь, но больше ему нравилось водить носом за ухом, где сосредотачивался запах самого Славы, его тела и въевшегося одеколона, от которого Валю откровенно вело. Он выпрямился и раздвинул ладонями ягодицы. Странно было наблюдать за тем, как его головка погружается и выходит, как двигается кожа и растягиваются под давлением мышцы. Это его член заставляет Славу стонать, это он сверху.       По спине пробежался холодок. Рука на члене Славы двигалась в такт толчкам и через несколько движений Валю догнал оргазм. Он стремительно вышел из Славы, слишком быстро, для того, кто только что кончил внутрь, и полез за смазкой, закатившейся под кровать. — Ебать резко, — выдохнул Слава, переворачиваясь обратно на спину. Он потянулся за салфетками и выжидающе уставился на парня, хотел повозмущаться, что тоже почти кончил, но замолчал, когда Валя размазал смазку между пальцами и стал подготавливать себя. — Ты пиздец какой сексуальный, Слав, такой… ах, ты так красиво выглядел с моим членом внутри, и я так завидовал, — Валя привстал, нависнув над Славой, который пытался найти остатки вменяемости в глазах напротив. Но они были запорошены похотью. Страсть полность завладела парнем. Валя перешёл на шёпот, надрывный и умоляющий. — Я хочу быть на твоём члене, вечно, пожалуйста. Я так люблю тебя…       Валя растягивал себя яростно, хотел «побыстрее». Он жмурил глаза и словно глина поддавался теплым рукам Славы, который уложил его на себя и потянул руки к ягодицам, раздвигая их. Валя уткнулся в шею и отдал ему весь контроль над своим телом.       Слава навис над ничего не соображающим, практически невменяемым от возбуждения парнем. Он быстро нашел подходящий ритм, словно по привычке, или, может быть, Вале стало все равно: он получил желаемое, пелена спала, возвращая ему немного контроля, и он стал двигаться сам. Член снова твердел, и Слава даже немного завидовал, как быстро Валя мог перезарядиться. Вздохи сменялись стонам, стоны бурчанием, бурчание всхлипами, а движения ускорялись в предоргазменой томной неге. Наконец Слава кончил, сделал ещё несколько толчков и Валя последовал за ним.

***

      Три часа сна, пересадка в Дохе, и они снова были в Москве. Василий Андреевич приехал домой на неделю из-за какого-то технического происшествия на станции, и встретил их в аэропорту. Стоило Вале выйти из зелёного коридора, его сердце сжалось: папа впервые встречает его в аэропорте в Москве. Он тут же бросился обниматься. Слава дотопал с чемоданом за спиной и толстовкой Вали в руках. Он уже протянул ладонь Василию Андреевичу, как тот раскрыл руки, приглашая в объятия, и Слава удивлённо крякнул, когда его прижали к себе. Это были медвежьи искренне отцовские объятия, и парень, расслабившись, расположил руки на спине Василия Андреевича.       Они лежали в кровати, обнимались. Было жарко, поэтому они разделись до трусов. Пока Валя сопел в полудрёме, Слава наблюдал за ним, но вскоре и его глаза стали закрываться. Когда оба уже уснули не почистив зубы, папа выключил свет в комнате и прикрыл дверь.       Может быть, все не так уж и плохо, если его сын счастлив настолько, что улыбается во сне. Может быть, всё наконец-то правильно?