До тех пор, пока не проснёшься.

Иногда в этой палате время текло иначе. За окнами давно уже властвовала ночь, но чувствовалось, что там, снаружи, жизнь продолжала своё движение. Она кипела, бурлила, цвела, как будто не замечала ни боли, ни страха. Город не знал покоя: огни витрин отражались в мокром асфальте, где-то смеялись прохожие, скрипели колёса ночных омнибусов, вспыхивали огни каминов за занавесками чьих-то окон. А здесь, в палате, всё было иначе. Время будто застыло, остановило бег и затаило дыхание. Капельница. Писк заклинательного монитора. Его лицо. Неподвижное. Тихое. Гермиона сидела, поджав ноги в кресле у кровати. В пальцах её ежедневный ритуал: свёрнутый свиток с новостями, который она перечитывала ему вслух, будто он слушал. Потому что она верила, что он слушал. — …а Джинни снова попала на первую полосу «Пророка». Головинский её хвалит. Кажется, она становится главной звездой Холидейских гарпий, — она усмехнулась, покосившись на его лицо. — Ты бы, конечно, сказал, что это всё потому, что у неё Уизли-фамилия. Или потому что она может швырнуть в репортёра метлой. Пауза. Тишина. — Тебя все ждут, Фред. Джордж… он улыбается, но я вижу, как он каждую ночь глядит на ту стену в лавке. Где вы раньше писали идеи маркером. Он каждый раз стирает и снова пишет. Будто ты вот-вот войдёшь и что-то добавишь. Голос её дрогнул. — А я… я просто хочу, чтобы ты снова засмеялся. Пусть даже надо мной. Она замолчала и, как обычно, взяла его за руку. Привычным жестом. Тихим. Нежным. Но в тот вечер что-то было иначе. Она почувствовала это не умом, кожей. Пальцы Фреда чуть дрогнули. Сначала она подумала, что показалось. Пульс? Случайное движение? Но потом всё повторилось снова. Один палец. Долгое, медленное движение, почти неощутимое, но живое. — Фред? — прошептала она, наклоняясь ближе. — Ты… слышишь меня? И тогда произошло ещё одно. Слабое сжатие её руки. Такое робкое, как будто он сам не был до конца уверен, что может. Она резко выдохнула и почти всхлипнула. — Фред… это ты? Ты со мной? А в ответ тишина. Но в уголке его рта будто дрогнула тень улыбки. Настоящая? Или ей показалось? Неважно. В ней зажглась надежда. Она вскочила с кресла, заклинанием зажгла огонёк над дверью, вызвав целителя. — Он реагирует! Он… он слышит! Я точно знаю! Когда в палату вбежали медики, Гермиона всё ещё держала его за руку. И он всё ещё держал её в ответ. Не крепко, но уверенно. Словно говорил: «Я здесь. Я иду обратно.»

***

Целитель Горман влетел в палату почти бегом, за ним следом ещё двое: младший интерн и ассистент. Все в зелёных халатах, с волшебными приборами в руках и выражением настороженной надежды на лицах. — Покажите, где именно была реакция? — спросил Горман, уже раскладывая диагностические сферы. — Он сжал мою руку. Несколько раз. — Голос Гермионы дрожал, но она держалась. — И, мне кажется, попытался улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Целитель не ответил, только кивнул. Наложил заклинание, и над телом Фреда засветилась мягкая золотая сеть. — Магические потоки стабильны… когнитивная активность повышена… альфа-ритмы в норме, бета — выше, чем на прошлой неделе… — он заговорил, будто сам с собой. — Госпожа Грейнджер, вы не ошиблись. Он переходит на фазу поверхностного сознания. Это может занять дни, а может часы. Но он действительно возвращается. Она выдохнула. Почувствовала, как по щекам катятся безвкусные слёзы, неяркие, но настоящие. И впервые за всё это время такие облегчённые. — Спасибо, — прошептала она. — Просто… спасибо. Через двадцать минут дверь в палату тихо открылась. — Гермиона? — раздался голос. — Я узнал, что вызывали целителей. Что случилось? — Джордж! — она почти бросилась к нему. — Он… он реагирует. Он двигал пальцами, сжал мою руку. Горман подтвердил, что он возвращается. Медленно, но точно. Джордж замер на секунду. Потом кивнул. Не сказал ничего, просто мнтнулся к кровати и сел рядом с братом. — Ну что, хитрец… — пробормотал он и взял Фреда за руку. — Решил, значит, поиграть с нами в самую долгую шутку. Ха. Очень смешно. Почти умер от смеха. Он осторожно сжал пальцы брата. Гермиона уже хотела что-то сказать, когда… Фред сжал руку в ответ. Чётче, увереннее, чем раньше. Два раза. Джордж выдохнул. Громко, сдавленно. Потом вдруг рассмеялся коротко, нервно, но искренне. И уткнулся лбом в постель брата, всё ещё сжимая его руку. — Сволочь, — шепнул он. — Ты вернулся. Гермиона подошла ближе. Он поднял голову, и в его глазах стояли слёзы. — Он помнит. Он слышит. Гермиона села с другой стороны, положив ладонь на плечо Фреда. — Мы с тобой, — сказала она. — Сначала было страшно. Но теперь... Теперь не отпустим. И в этот момент Фред снова слабо дёрнул пальцами. Словно соглашался. Словно говорил: "Я ещё не совсем здесь, но уже не там. Подождите меня. Я иду."

***

На часах было ровно восемь утра, когда дверь в палату распахнулась, и внутрь хлынули целители. Один за другим, они сновали туда-сюда, шептались, строчили в кожаных журналах, вновь и вновь накладывали диагностические чары. Воздух вокруг Фреда наполнился напряжением, как перед грозой, а пространство стало казаться тесным от суеты, магии и ожидания. Гермиона и Джордж стояли в стороне, молча наблюдая за происходящим. Некоторое время они просто смотрели, как над телом Фреда кружатся профессиональные, деловые руки, а затем Гермиона медленно повернулась к Джорджу, чуть коснулась его плеча и прошептала: — Джордж, мы должны… должны сообщить вашей семье. О том, что произошло. И о том, что происходит сейчас. Он вздрогнул, будто вынырнул из глубины собственных мыслей, и моргнул несколько раз, возвращаясь в реальность. — Чёрт возьми… ты права. Мы обязаны рассказать. Немедленно. — Он провёл рукой по лицу, чуть растерянно. — Но не будет ли это… глупостью? Оставлять его сейчас, когда всё так… шатко? Ответ не последовал сразу. На мгновение между ними повисла тишина, но потом Гермиона решительно покачала головой: — Нет. Сейчас мы всё равно не сможем помочь. Обследования займут время, и мы, скорее всего, даже не сможем к нему подойти. Мы должны обрадовать семью. Они ждали этого так же, как и мы. Их решение было молчаливым, почти синхронным. Пока в палате царила нарастающая суматоха. Целители входили, выходили, перекликались между собой всё громче. Джордж и Гермиона юркнули в коридор и быстрым шагом направились к аппарационной зоне. Шли быстро, почти бегом, не позволяя себе сомневаться. Впереди ждала Нора, слёзы радости, объятия и долгожданные слова: «Кажется, он возвращается».

***

Он не помнил, как оказался у Норы. Как ноги сами несли его по давно знакомым тропинкам, как Гермиона шла рядом — на удивление молча, сжимая рукава мантии так сильно, что костяшки побелели. Они почти не говорили. Боялись. Не слов, а чувств. Тех, что только-только родились и уже могли быть раздавлены, если сказать слишком громко, слишком уверенно. Порог скрипнул. Воздух пах свежей выпечкой и лавандой. Всё было как всегда. Кроме них самих. — Мама? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Не получилось. Молли выглянула из кухни. В руках был половник, на щеке мука. Улыбка появилась мгновенно, по привычке. Но тут же исчезла, когда она увидела их лица. — Что случилось? — её голос стал тревожным. — Гермиона? Джордж? Он... хуже? — Нет! — слишком резко. Джордж вдохнул. — Нет, мама. Лучше. Я… мы… пришли, чтобы… — он взглянул на Гермиону. Та сделала шаг вперёд. Глаза блестели, но не от слёз. — Он пошевелил пальцами, миссис Уизли. И... кажется, улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Но мы оба это видели. Это он. Молли на миг замерла. Как будто не расслышала. Как будто её тело услышало, а разум отказался принять. — Повтори, — прошептала она. — Он… отреагировал. Не случайно. Не рефлекс. Он слышал нас, — Джордж едва сдерживал дрожь. — Он не открыл глаза, но, мама… он был с нами. Молли выронила половник. Не вскрикнула. Не заплакала. Просто медленно села за кухонный стол, как будто ноги перестали держать. И только потом, очень медленно, очень тихо закрыла лицо руками. — Спасибо, — прошептала она. — Мерлин… спасибо… Гермиона подошла и опустилась рядом, обняв её за плечи. Никаких громких слов. Никаких обещаний. Только тепло. Артур вошёл почти через минуту, и на этот раз Джордж не стал говорить. Просто взглянул на отца. Один взгляд и всё стало ясно. Артур кивнул, сел рядом с женой и обнял её, крепко, как в первый день после войны. А Джордж стоял в углу кухни и смотрел. На мать, дрожащую, но улыбающуюся сквозь слёзы. На Гермиону, чью рука сжимала мамино плечо так же, как она держала Фреда. На отца, молчаливого и спокойного, но с глазами полными света. И в этот момент Джордж вдруг понял: надежда это не всегда громкие речи. Иногда это тишина. Иногда простое прикосновение. Иногда лишь два слова: Он здесь.