До тех пор, пока не проснёшься.

Первым порывом было просто закричать. От облегчения, от потрясения, от волнения, что плеснуло волной и едва не сбило с ног. Казалось, грудная клетка не выдержит. Но следом пришла другая мысль, резкая, яркая, как вспышка: семья. Они должны знать. Немедленно. Немыслимо держать это в себе даже минуту. Мы с Гермионой одновременно посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, прошептали: — Семье… Нужно сказать семье. Но прежде чем мы успели двинуться к двери, целитель Барроу решительно преградил путь. — Прошу прощения, но сейчас точно никаких визитов. Ни вам, ни остальным. Мы должны провести полную диагностику. Он только очнулся и каждое движение, каждое воздействие может быть критичным. Он говорил спокойно, но твёрдо. Профессионально. И всё же нам не хотелось отступать. Фред лежал, по-прежнему неподвижный, с зажмуренными глазами. Свет был приглушён, но, видимо, даже он казался ему невыносимым после трёх месяцев в темноте собственного сознания. Мы с Гермионой стояли в углу палаты, молча следя за действиями целителей. Казалось, даже дышали одновременно. Тихо. Осторожно. Как будто любое громкое движение могло разрушить этот хрупкий, ещё неосознанный момент чуда. Где-то глубоко внутри копошился страх. А вдруг мы ошиблись? А вдруг проекции не помогли, а навредили? А вдруг он проснулся лишь на минуту… и снова уйдёт? Эти мысли впивались в сознание, словно занозы. Мы не смели их произносить. Не сейчас. Мы просто смотрели. Ждали. И надеялись. Он не сразу понял, где находится. Его взгляд метался по потолку в замедленном, тяжёлом движении, будто глаза принадлежали не ему. Потом в сторону, туда, где что-то тихо мерцало. Инструменты? Заклинания? Не разобрать. Он прищурился, затем вновь с усилием зажмурился, как будто свет резал изнутри. Барроу наклонился над ним, на лице была сосредоточенность, но голос был мягким: — Фред? Слышите меня? Вы в безопасности. Вы в больнице Святого Мунго. Всё хорошо. Пауза. Тишина. Гермиона рядом со мной вцепилась в рукав моей мантии так, что я едва сдержал стон. Но даже не подумал отстраняться, ведь мне нужен был кто-то, кто держит, пока я сам разваливаюсь изнутри. И тогда Фред моргнул. Медленно. С усилием. И перевёл взгляд вбок. Прямо на нас. Я никогда не забуду этот момент. Ни за что. Его мутный взгляд, словно сквозь воду, но цепкий. Он видел. Он видел нас. — Фред… — прошептал я. — Это я. Джордж. Он не ответил. Губы дрогнули, но звука не было. Однако я чувствовал: он борется, он пытается. Барроу тут же положил ладонь на его запястье, фиксируя ритм пульса, другая уже парила в воздухе, напитывая пространство диагностическими чарам. — Он осознан, — выдохнул он. — Есть реакция. Связь установлена. Он вас узнал. У меня подогнулись колени. Я вцепился в край стены, чтобы не соскользнуть прямо на пол. Гермиона тихо всхлипнула, не громко, но так, что внутри всё оборвалось. — Мы здесь, Фред, — уже чуть громче сказал я. — Мы всё это время были здесь. Ждали. Ты просто… немного задержался. Он посмотрел на меня снова. И медленно, очень медленно, приподнял уголок губ. Почти незаметно. Почти. Но этого хватило. Барроу отступил на шаг, позволяя нам подойти ближе. Только сейчас я заметил, что Гермиона вся дрожит. Не от страха. От напряжения, от шока, от того, что надежда вдруг перестала быть только надеждой. Она шагнула вперёд и, не спрашивая разрешения, осторожно взяла Фреда за руку. — Ты вернулся, — прошептала она. — Слышишь? Ты вернулся. Мы справились. Он сжал её пальцы слабо. Почти невесомо. Но сжал. Я не удержался, сделал шаг к нему и положил ладонь поверх их рук. — Добро пожаловать, брат. В этот момент я впервые за долгое время позволил себе по-настоящему поверить: Он вернулся.

***

После всего, что произошло в палате, целитель мягко, но настойчиво попросил нас выйти. Им нужно было убедиться, что присутствие близких не перегружает его слишком уязвлённый разум, слишком хрупкий после столь долгого сна. Мы подчинились, хоть и казалось, будто нас вырывают из какого-то заклинания, из мира, где Фред действительно проснулся. В коридоре я буквально осел у стены, чувствуя, как ноги подгибаются подо мной. Гермиона осталась стоять. Её била лёгкая дрожь, а в глазах застыла целая буря несказанных эмоций. Слёзы были близко, но пока нет, ещё не сейчас. Не верилось. Честно. От слова совсем. Всё казалось настолько невозможным, что я почти ожидал, как кто-то щёлкнет пальцами и всё исчезнет. Хотелось попросить: «Ущипните меня, кто-нибудь». Но человек, к которому я мог бы обратиться с такой просьбой… лежал сейчас за моей спиной. В палате. Между жизнью и чем-то новым, неизведанным. — Пошли, Джордж, — прошептала Гермиона, слегка коснувшись моего плеча. Её голос дрожал, как и пальцы. — Мы должны успеть к вашей семье. Рассказать им. И вернуться. Я кивнул, не сразу. Неуверенно. Потому что уходить снова, даже на время, было почти так же страшно, как тогда, в первый день. Только теперь с надеждой. И с ней, как ни странно, было даже больнее. Мы аппарировали на границе сада. Там, где всегда пахло яблоками и полынью, где трава немного гуще, чем нужно, и где каждое лето начиналось с чьего-то смеха. Сейчас здесь было тихо. Слишком тихо. Я чуть не потерял равновесие при приземлении. Гермиона схватила меня за руку, удержала, хотя сама тряслась, я чувствовал это кожей. Мы переглянулись. В её глазах стоял страх, удивление, и что-то ещё… как будто она не верила, что мы действительно здесь, чтобы сказать это вслух. Дом стоял, как всегда, кривой, родной, почти сказочный. В окнах горел свет. Утро, кто-то уже готовит завтрак. Всё как раньше. Всё, как будто ничего не случилось. На крыльце появилась мама. В руках у неё был веник, она подметала ступени, как делала это тысячи раз. И в эту секунду мне показалось, что я ещё мальчишка. Что всё это сон. Что можно просто крикнуть: «Мам! Мы дома!» — и не придётся объяснять, почему всё внутри разрывается. Но мама нас заметила. Взгляд её замер. Веник выпал из рук и глухо стукнулся о дерево. — Джордж? Гермиона? — голос её срывался. — Что… случилось? Мы медленно подошли. Я не знал, как говорить. Как уложить в слова то, что сам не до конца понимал. То, что жгло горло, будто всё это время стояло там, не выпуская ни вдоха, ни выдоха. Гермиона первой заговорила: — Фред… он… он проснулся, — сказала она едва слышно. Мама не шевелилась. Она смотрела на нас так, будто время остановилось. — Что ты сказала? Я сделал шаг вперёд, глядя прямо ей в глаза. — Он открыл глаза, мам. Узнал нас. Он… жив. По-настоящему. Сначала она просто стояла. Потом качнулась вперёд, как будто её подтолкнуло что-то невидимое. И начала молча плакать, срывая дыхание, сжимая кулаки, будто не верила, что может так сильно чувствовать. Я бросился к ней, обнял, крепко, не сдерживаясь. Я чувствовал, как дрожит её спина, как она выговаривает сквозь всхлипывания имя: — Фред… мой мальчик… Фред… Из кухни выглянул отец. В руке у него была чашка, он застыл, увидев нас. — Молли? Джордж? Что происходит? — Он очнулся, — сказал я хрипло. — Пап, он… вернулся. Через пару мгновений на крыльце собралась вся семья. Джинни, Рон, Билл с Флёр, Перси. У всех глаза полные тревоги, губы приоткрыты, все в замешательстве. Каждый пытался осмыслить то, что услышал. — Это… это правда? — спросил Рон, подходя ближе. — Ты не шутишь? — Я бы никогда так не пошутил, — выдохнул я. — Целители ещё не разрешают навещать его, — добавила Гермиона, голос её был мягким, но ровным. — Он только начал реагировать, и им нужно убедиться, что всё стабильно. Но… он здесь. С нами. Он смотрел на нас. Он моргнул. Он… Она не договорила. Просто закрыла глаза и вытерла щёку. Мы обнимались. Мы плакали. Мы смеялись и снова плакали. Это было похоже на возвращение кого-то с войны, на встречу с привидением, на чудо, в которое никто уже не смел верить. И среди всей этой суеты, среди радости и страха, я чувствовал только одно: я должен вернуться к нему. Он не должен быть один. Через сорок минут мы уже стояли у барьера Святого Мунго. И сердце стучало громче, чем когда-либо прежде.

***

Дорога обратно показалась бесконечной. Мы с Гермионой почти не разговаривали, но между нами будто пульсировала одна общая мысль: лишь бы всё было в порядке. Лишь бы мы не спугнули чудо. Лишь бы, вернувшись, снова увидеть его глаза. Святой Мунго встретил нас всё тем же дежурным полумраком и напряжённой тишиной. На четвёртом этаже, где покоились те, кого не могли вылечить мгновенно, воздух казался гуще. Тяжелее. Пропитанным чем-то незримым, вечно незавершённым. Целитель встретил нас у самой палаты. Его лицо было спокойным, но глаза выдавали усталость. — Он снова заснул, — сказал он тихо. — Но… теперь это сон, а не кома. Мы держим его под наблюдением. Это нормальный, физиологический процесс восстановления. Он может просыпаться на короткие промежутки, а может и спать часами. Но… он здесь. Он возвращается. Я кивнул. В горле встал ком, который так и не дал мне ответить. Рядом Гермиона облегчённо выдохнула, как будто впервые с самого утра смогла дышать по-настоящему. — Можно войти? — спросил я, не узнав собственного голоса. Целитель кивнул: — Только ненадолго. Он чувствителен ко всему: к свету, к шуму, к магии. Постарайтесь говорить спокойно. Его мозг сейчас очень хрупок, словно стекло. Но он слышит. И он… помнит. Гермиона посмотрела на меня, словно спрашивая, кто пойдёт первым. Я не стал колебаться. Потянул дверь, медленно, чтобы не скрипнула. Сердце стучало в ушах, как барабаны. Палата казалась прежней. Только теперь в ней было живое дыхание. Тихое, ровное. На кровати лежал Фред, всё тот же, но другой. Чуть худее. Лицо казалось прозрачным, как пергамент, но… оно было. Он был. Мы подошли ближе. Я сел слева, Гермиона справа. Мы не говорили. Просто смотрели, слушали. Я не отрывал глаз от лица брата, боясь упустить хоть одно движение. Хоть один знак, что он нас чувствует. Фред слегка пошевелился. Бровь дёрнулась, уголок губ будто бы едва качнулся. Моё сердце пропустило удар. Гермиона придвинулась ближе, положила ладонь поверх его руки. Губы её шевельнулись, будто хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. И вдруг… веки задрожали. Фред открыл глаза. Он моргнул. Один раз. Потом второй. Глаза были слабо прищурены, будто он не до конца понимал, где находится. Как будто возвращался издалек, из очень тёмного, долгого тоннеля. Я замер. У меня подкосились ноги. Это был не сон. Это точно был не сон. — Фред… — выдохнул я, осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. — Это я. Джордж. Ты… ты слышишь меня? Фред моргнул ещё раз. Губы его слабо дрогнули. Неясный, почти невидимый жест, но я увидел. Он пытался сказать что-то, но голос не вышел. Только лёгкое движение дыхания, слабый, хрипловатый звук. Гермиона всхлипнула. Я только теперь заметил, как дрожат её пальцы на его руке. Но она не убирала её. Только прижалась чуть ближе, как будто могла передать ему всё тепло, всю силу своей веры, одним прикосновением. — Всё хорошо, — прошептала она, наклоняясь к нему, — ты в безопасности. Ты дома. С нами. Глаза Фреда медленно, с трудом переместились в её сторону. Он посмотрел на неё. И я видел, узнал он её. Не просто взгляд в пустоту. Он знал, кто она. Моё сердце грохнуло так, что, казалось, его слышали в другой палате. Я рассмеялся глухо, хрипло, с надломом. Я не мог иначе. Это был самый странный, самый счастливый смех в моей жизни. — Братец, если ты нас всех пугаешь ради того, чтобы не пропустить пару семейных обедов… — я глотнул воздух, — …то это, знаешь, было слишком даже по твоим меркам. Фред чуть моргнул. Что-то в его взгляде мелькнуло. Почти… почти улыбка. Чуть-чуть. Не уголками губ, глазами. Но я знал, что он понял. Он всё понял. Я схватил его за руку. Не крепко, боялся причинить боль. Но это было как обещание. Обещание, что теперь я не отпущу. — Мы здесь, — сказал я. — Я здесь. Гермиона здесь. Все… скоро будут. Мы тебя ждали. Так долго, Фред… Он снова моргнул. Медленно. Как будто кивал. Подтверждая. Возвращаясь. Гермиона вытерла глаза тыльной стороной ладони, попыталась улыбнуться, но губы дрожали. Я сжал руку брата чуть крепче. И впервые за всё это время, за эти долгие, выматывающие месяцы, я почувствовал, что теперь будет по-настоящему хорошо.