Сияющий Бамбл

М-да. Такой вы точно не ожидаете увидеть «Героиню войны», когда та сама назначает встречу. Грейнджер (суровая, мрачная) выглядела так, словно проплакала всю предыдущую ночь и весь этот день. Ни грамма косметики, волосы собраны в нелепый пучок. Старый вязаный шарф тёмно-изумрудного оттенка (забавный обмен факультетами!), пальто, джинсы и кеды. Она явно не готовилась сегодня пересекаться с людьми. Но пришла же! — Время пошло, Нотт, — бесцветно проговорила она, скрестив руки на груди. — Вау. С места — в карьер, значит? Оке-е-ей. Эм. Ты поговорила? — С Гарри? Да. — И? — Он… — Гермиона тяжело вздохнула. Отвела глаза, облизнула пересохшие губы. — Как и ожидалось. Он не готов отступать. Какое невероятное совпадение. Я тоже! От мстительно-горьких мыслей Нотта внезапно отвлекло новое, неизведанное чувство, что электрическим током коротнуло меж рёбер. Он с предельным вниманием оглядел сутулые плечи болезненно-разбитой волшебницы. И, пока в голове роился миллиард вопросов касательно Поттера, плана, Пэнси, изо рта Нотта вылетело совершенно нелепое, но участливое: — У тебя что-то случилось? Пауза. Грейнджер глянула на него. Растерянно. Словно бы никто до этого момента ни разу не интересовался её жизнью с помощью банального: «Э-э-й, как дела?». — Что, прости? — переспросила она, точно ослышалась. — Я хотел узнать: у тебя случилось что-то? Потому что… Ты выглядишь расстроенной. Грейнджер моргнула несколько раз. Видимо, она всё ещё находилась под впечатлением от столь дружелюбного тона, и потому взирала на парня так, словно тот только что рухнул с небес прямо ей под ноги. Тео мягко улыбнулся и поспешно добавил: — Всё-всё! Я не лезу. Прошу прощения. Он выставил ладони вперёд, демонстрируя свой миролюбивый настрой — на всякий случай — и перестал дышать. Карие глаза с подозрением оглядели смазливую мордашку, на которой всё ещё играла робкая улыбка. Гермиона сканировала Тео долгие две секунды, затем шумно выдохнула и произнесла: — Просто я устала. И у меня скоро сеанс. В кино. Тео никогда не был в маггловском кино. Но даже он прекрасно понимал, зачем туда ходят. — Оу. Тогда… Не буду вам мешать? — Я иду одна. Не понял? И пока он, как полный истукан, стоял и смотрел на Грейнджер, что неторопливо переступала с ноги на ногу, она легко и непринужденно — будто для неё это плёвое дело — произнесла: — Если хочешь, можешь присоединиться. Я ещё не брала билеты. ЧТО?! Если б челюсть обладала бесконечной эластичностью, то она бы грохнулась на обледеневший асфальт и разбилась. Уж чего-чего, а приглашения от мисс Я-Теперь-Самая-Популярная-Ведьма, Теодор никак не мог ожидать. Он проморгался и быстро затараторил, боясь, что она отзовёт свои слова назад и передумает: — Дадавайконечноправдаяниразунебылвкино! Неловкое молчание. Гермиона нахмурилась, силясь разобрать хоть одно слово в этой каше из звуков, и издала неопределенное: — Эм… Бля-я-я! — Кхм. Я хотел сказать: окей, давай. Но… Разве мы уложимся в пятнадцать минут? Тео разулыбался, как чокнутый, и — о, Мерлин! — наконец, получил то, что хотел увидеть ещё вчерашним вечером: уголки губ Грейнджер дрогнули. Несмело, едва-едва, но всё же. Лучше, чем ничего! — Вообще-то осталось уже двенадцать. Но я подыщу нам подходящий хронометраж. Они одновременно рассмеялись. — Ха-ха! Идёт! И вот, уже буквально через пару минут, Гермиона Грейнджер отправилась знакомить Теодора Нотта с миром маггловского кинематографа. И как бы не сдерживал себя напыщенный до-мозга-костей-чистокровка-Нотт, из него то и дело прорывались радостные возгласы, на которые Грейнджер реагировала со снисходительно-понимающей улыбкой. Тео удивляло всё: попкорн (который они, разумеется, взяли — непременно с солёной карамелью), огромные застывшие в одной позе постеры к фильмам, подвешенная к потолку масштабная декорация Земного Шара, переливающаяся мелкими огоньками. Кажется, он вернулся в глубокое детство, где не существовало ни проблем, ни одиночества, ни взрослых решений. Всё исчезло, оставив только большой экран, тёмный зал и пальцы, с которыми Тео соприкасался в ведёрке с попкорном. Сначала — нечаянно, потом — играя в нелепую случайность. — Так ты ходишь на «Полночь в Париже» каждый декабрь? — горячо зашептал он ей куда-то в висок. Просто чтобы что-то сказать. Грейнджер не оторвала глаз от движущейся картинки, но охотно зашептала: — Не совсем. Но если совсем плохо на душе — да. Откровенно. Тео закусил губу, раздумывая над ответом. Но потом решил не усложнять и выдал первое, что пришло на ум (или в сердце): — А тут я ещё. На твою голову. — Как «Великий смог» в декабре, — усмехнулась Гермиона, а Тео удивлённо глянул на неё. Неужели Грейнджер веселило сравнение с туманом, унесшим сотни жизней? — Вот ты какая, оказывается, — не без плотоядной улыбки проговорил Нотт, восторженно рассматривая точеный профиль Гермионы. — Прошу заметить, что я не такой уж и токсичный. — Ты — абсолютно токсичный, Нотт, но, когда молчишь, то… — она озорно улыбнулась и только сейчас повернула к нему голову, задев кончиком носа его нос. На экране раздалось громогласное «Да-а-а-а-али!». Они оба тотчас же вздрогнули и, как по команде, отшатнулись друг от друга. Тео прокашлялся, глядя на экран. Мозг панически вопил, фонтанируя безрассудными идеями о том, как же себя вести в данной ситуации. Мысли, как рыбы в горной речке, задорно скакали со скоростью света, а он нелепо стоял посреди течения, так не сумев поймать ни одну из них за хвост. Прошло несколько мучительно-долгих секунд. Сцена на экране лишь усугубляла неловкость, и Нотт (после очередной реплики Дали о носорогах) решил хоть как-то разрядить атмосферу, иронично-ровно пробормотав: — Вот это я понимаю — магическое мышление. Сердце его стучало в груди под адреналиновый ритм. — Сюрреализм тебя развлекает? Мерлин. Грейнджер звучала не лучше: сдавленно, в попытке скрыть волнение. Тео сглотнул и скосил зрачки в её сторону. — Сюрреализм — это Грейнджер и Нотт на совместном сеансе. Она согласно кивнула и… улыбнулась. Пару раз в зале была тишина, которую разрушали два заливистых смеха — её и его. Они одинаково ощущали эпизоды, где надо было задумчиво помолчать, или же — расхохотаться. Грейнджер даже умудрилась всплакнуть, отчего в душе Тео средь оголенной пустоши расцвели нежные ландыши. Она… милая. После окончания фильма они жарко обсуждали увиденное. Даже когда Нотт помогал своей спутнице надеть пальто, пара не прекращала споры на тему, что сильно затронула их обоих: можно ли жить не так, как «ожидают», а так, как по-настоящему хочется? Они примеряли аргументы двух сторон, и, разумеется, вплели в обсуждение своих друзей. — Ну, согласись: иногда долг перед семьей, обществом должен стоять выше земных хотелок! — настаивал Теодор, когда они уже вышли на заснеженную улицу. — Соглашусь, но! — Логичная Гермиона Грейнджер говорит «но»? Что же там за «но» такое? — Нотт широко улыбнулся, не переставая любоваться всполохами любопытства на дне ореховых глаз. — Просто думаю, а что если мы не правы? Что если… С ними произошло «то самое»? Ну, когда встречаешь своего человека? — взгляд её светился надеждой. Наивная простота! Тео мягко улыбнулся и со всем тактом, на который был способен, парировал: — Они общались всего три дня. Три! О чём ты? Как можно понять что-то о человеке за такой срок? Грейнджер смутилась. Отвела глаза, опустила голову. Каштановые кудри упали вниз, шторкой прикрывая лицо. — Наверное, ты прав… — как-то безрадостно выдохнула она. Повела плечом. И затихла. Тео смотрел на снежинки, что касались её волос и плеч, и ни с того ни с сего ощутил внутри шевеление. Будто что-то громадное бесповоротно повернулось в груди. С гулким шумом и скрипом гигантского механизма, с которого стряхнули многовековую пыль и, наконец, запустили. Надо что-то сказать. — Кстати, хотел поблагодарить тебя. Спасибо, что показала мир большого экрана. Но в следующий раз, — на этом моменте Гермиона вскинула на него свои огромные глаза-бусины. — Билеты беру я. И попкорн. Или… начос. Что захочешь. Вжух — так в одно мгновение раскалилось тело от волнения. Грейнджер обвела его лицо нечитаемым взглядом, задержавшись на глазах. И отвернулась. Молча. А-а-а-а-а!!! Тео с силой закусил губу изнутри, чтобы сдержать опалившее грудь горькое разочарование. Какой позор, Нотт. И пока он мысленно материл себя и свою несдержанность на чём свет стоит, Грейнджер внезапно кивнула в сторону той самой кондитерской, у которой они изначально встретились. Страх моментально сковал лёгкие, заставив его окаменеть от возникших картин ближайшего будущего. Тео так и видел, как Гермиона с абсолютно бесстрастным лицом произносит: «Прощай» или «Ну, мне пора», разворачивается и аппарирует за углом итальянской кофейни. О, нет. Нет-нет-нет! Но она (вместо ожидаемых фраз) произнесла нечто совсем иное: — Зайдём за кофе? Что…? Тео неверяще моргнул и поспешил ответить: — Только я угощаю! Грейнджер легонько улыбнулась и кивнула. Дзынь — приветственно прозвенел звоночек. «Добро пожаловать!» — крикнул кто-то из служащих. Он заботливо отряхнул с женского пальто снег, приводя Гермиону в должный вид. Аккуратно провел ладонью по плечам, спине. Ничего такого — исключительно дружеский акт помощи. Вот теперь — намного лучше. Она поблагодарила его, а Тео довольно хмыкнул, удовлетворенный результатом своих трудов. — Заказывай, что хочешь, — мягко произнес он, встав неподалеку от кассы. Заведение и впрямь было атмосферным, словно бы они переместились в декорации только что просмотренной киноленты. Жаль, что на фоне звучала слащавая рождественская мелодия, а не джазовые мотивы. Но Нотт посчитал это терпимым. Грейнджер не стала тратить время на препирания (кто и за что должен платить) и уверенно сделала заказ: — Мне апельсиновый бамбл. Горячий, пожалуйста. Она обернулась, сталкиваясь с ним взглядами: — А ты сам что будешь? Время расползлось, как плёнка на длинной выдержке — будто кто-то нажал паузу, оставив только лишь прекрасное девичье лицо посреди кадра. Тео на секунду выпал из реальности, залюбовавшись тем, как красиво один из завитков волос устроился на острой скуле. — Какао, — завороженно проговорил он, так и не планируя моргать в ближайшие несколько минут (часов, дней, лет). Они оба застыли. И так и пялились друг на друга, пока бариста не повысил голос с вялого «А, «сияющий» есть…» до отрезвляющего «Вы можете оплачивать и присаживаться, мы всё принесём!». И пока Тео проделывал все необходимые финансовые махинации, а Грейнджер занимала им столик, то в черепушке его билось одно лишь: У нас что… Свидание?! Отчего-то эта мысль не вызвала отторжения или чего-то неприятного. Наоборот. Какой-то пазл начал удачно встраиваться в рисунок, разливаясь живописными узорами внутри каждого сосуда. Свидание. Да. Охереть. Ни с того ни с сего воодушевление споткнулось о мысль: Она несвободна. Забыл? И упало вниз, разбившись о шершавую реальность. Сделалось гадко. Но Тео натянул на себя фальшиво-беспечную улыбку и присоединился к своей спутнице. Та выглядела весьма и весьма… Расслабленной. Оживлённой. Тео бы даже поверил, что Грейнджер тоже где-то на краешке сознания может допускать мысль, что их встреча давно вышла за рамки приятельской. Она тебе не пара, Нотт. Уймись. На столик с громким стуком опустилось два стакана: один бумажный — с какао, а второй пластиковый — со льдом, эспрессо, апельсином и мёдом. — Простите… это что? — «Сияющий бамбл». Вы ведь его заказали. Гермиона растерянно оглядела официанта и нахмурилась: — Я… Просила горячий. — Ну, у нас есть два, — чуть ли не зевая, устало произнёс парнишка. — Холодный — это «Сияющий» и горячий — «Облачный». Перепутали, наверное. Можем подогреть, если горячий хотите. Он равнодушно пожал плечами, перекатив жвачку из одной части рта в другую. Тео буквально почувствовал, что ещё секунда, и ураган возмущения по имени «Гермиона Грейнджер» обрушится на хамоватого маггла со всей своей безжалостной страстью. А потому он поспешил вмешаться, пока Гермиона — не дай Мерлин — не заколдовала бедолагу одним лишь своим убийственным взглядом. — Принесите ещё один. Горячий. Как там…? — «Облачный». — Ага. Вот его. — Без проблем, сэр! Парнишка пожал плечами и удалился. А Тео улыбнулся, краем глаза наблюдая, как Грейнджер в замешательстве взяла свой стакан. — Тебе идёт. Такая… сияющая, с «Сияющим». — Уму непостижимо… — раздосадовано прошептала Гермиона, чьи брови сошлись на переносице. — Да брось. Оставь его, тебе принесут новый. — Ну, уж нет. Я выпью этот, — она упрямо поджала губы, рассматривая напиток, как своего будущего противника в дуэли. Упрямица. — Если ты его не хочешь, то зачем пить? — Тео добродушно усмехнулся и сделал глоток какао. Он постарался не поморщиться — чересчур сладко. Бр-р. Он такое не любил. — Я его никогда не пробовала. Вдруг понравится? — внезапно Грейнджер бросила на него взгляд. Выразительный. С двойным дном смыслов. И до Нотта, наконец, дошло: речь уже не о чёртовом кофе. «Вдруг понравится?» Дыхание сбилось. Она обо мне? — А вдруг нет? — Значит, это был просто приятный эксперимент. О нас. Тео нервно облизнул пересохшие губы. — И вернёшься назад к «горячему бамблу»? — Вряд ли. Вкусы меняются, Нотт. — Мои — редко. Она непонимающе нахмурилась. А Тео только сейчас понял, как это могло прозвучать со стороны. Для неё. Он открыл было рот, чтобы поскорее оправдаться, объяснить, что он изменил свои взгляды ещё во время войны, что он не такой, как его гниющий в Азкабане отец. Он хотел даже выпалить, что она ему нравится, правда, нравится… но в этот краткий миг, Грейнджер поднесла губы к трубочке и втянула в себя кофейную жидкость. Тео замер, как под действием заклятия. И был не в силах вымолвить ни слова. — Ну… такое. Необычно, — вынесла Гермиона свой вердикт, чуть поморщив носик. — Не понравился? — почти с ужасом прошептал Нотт. — Сложный вкус. Непривычный. Но приятный. В душе случился камнепад. Такого количества облегчения Теодор ещё не испытывал. Разве что в тот день, когда узнал, что аврорат закрыл его дело ввиду отсутствия доказательств причастности к деятельности Пожирателей. Тео парил. И на этой высоте легко проговорил: — Если бы мы сейчас играли в «Я никогда не», то я бы сказал, что никогда не был на свидании. До этого момента. Грейнджер ехидно улыбнулась. В глазах её сверкали маленькие звёздочки. — И выпил бы? Секундное замешательство, а потом: — Теперь — да. Её губы дрогнули. Она поняла верно. Конечно же, поняла! Грейнджер шумно вздохнула и отвернулась к окну, принявшись разглядывать падающие хлопья снега. — А ты бы что поведала? — мягко проговорил Тео, складывая её трогательный образ в шкатулку своих воспоминаний. — А я бы сказала, что никогда не… Она закусила губу и замолчала. Наверняка раздумывая, стоит ли произносить вслух что-то личное или безопаснее предложить что-то несущественное? — М-м-м? — почти мурлыкнул Тео, уговаривая продолжить. — Я никогда не хотела так долго разговаривать с парнем обо всём на свете, — смело прошептала Грейнджер. На губах её тут же заиграла улыбка. — И выпила бы? — он хитро сощурился и заулыбался в ответ. Гермиона медленно кивнула, а Тео с щемящим сердцем оглядел её разрумянившиеся щёчки. Захотелось сказать что-то ещё. Нет! Не «что-то ещё», а бесконечное множество всего. Осыпать Её с ног до головы откровениями. И слушать-слушать ответы. Впитывать исцеляющую искренность. — А я бы сказал, что никогда не… испытывал нежности к девушке. Чайные глаза весело глянули на него. Молнией пробежавшись по чертам. И за долю секунды спрыгнули вниз, спрятавшись под чернильными ресницами. Гермиона принялась скромно размешивать лёд трубочкой, усиленно делая вид, что это действие поглотило её внимание полностью. — И выпил бы? — словно бы невзначай уточнила она. — Да. Тео снова разулыбался. С ним творилось и впрямь что-то странно-окрыляющее. После каждого высказанного вслух признания ему всё отчетливее хотелось что-то вытворить. Сделать то, на что раньше он никак не решался. Перестать бояться ошибок, «неправильности». И просто жить. Сочно, по-настоящему. Кажется, ты, как и тот писатель, впервые перестал «думать о смерти», да? — Вот как… — протянула гриффиндорка и отпила холодный бамбл. Тео пораженно уставился на Грейнджер. Осознание вдарило по мозгам с такой силой, что он просто оцепенел, не совсем понимая, что теперь делать с нахлынувшим цунами из чувств. Нелогичных. Не встроенных в такой понятный порядок его распланированных будней. И пока Тео силился запустить заново своё увеличившееся в размерах сердце, Гермиона тихо проговорила: — А я бы сказала, что мне никогда не делали столько комплиментов одними глазами. А потом… выпила бы. Закончила она за него и столкнулась с расширившимися безднами зрачков. Оглушительная пауза. Нотт качнулся вперёд. — Читай, — хрипло прошептал он, не разрывая зрительного контакта. Гермиона задышала часто-часто, но взгляда не отвела. — «Дорогая Гермиона…» — решительно начала она, но за долю секунды зарделась; интонация её съехала куда-то вниз, становясь всё тише и тише. — «… я так рад, что мы подружились и сходили в кино. Мы как будто знаем друг друга сто лет…». Грейнджер прервалась и выгнула бровь, якобы спрашивая, в верном ли я двигаюсь направлении? Тео, как под дурманом, кивнул. — Почти. — Почти? Под силой неведомого притяжения он склонился ближе. Улыбка застыла на её лице, как разлитый воск. Тео скользнул взглядом по ней — медленно, будто боялся упустить что-то важное. С одного глаза. На другой. Потом — на губы. Чуть приоткрытые. И… Ресницы её дрогнули.

И…

БАМ.

— Ваш «Облачный» бамбл! Момент рассыпался.