Последний спектакль

Бар назывался «Варенье» — снаружи выглядел как заброшенное кафе, а внутри был полон музыки, людей и неонового света. В воздухе пахло лаймом, сахаром, и вечерней свободой. Мимо носились официанты с подносами, а на танцполе, словно шпроты в банке теснились пьяные люди. — Прекрасно, — сказала Фелония, захлопнув меню. — Я хочу вот этот: «Секс после вскрытия». — Звучит как плохое решение под хорошим названием, — усмехнулась Одри. — Добро пожаловать в мою жизнь. А тебе — «Кровавую Мэри»? В честь сегодняшнего полуожившего трупа? — До тебя дошли слухи? Ты ужасна, — Одри всё же кивнула. — Но да, пусть будет. Они сидели в углу, у окна, освещённые мягким светом гирлянд. Фелония сняла сторис — короткое видео, где Одри делает вид, что вскрывает коктейль скальпелем. @fe.lon.iya «Криминалистки на выносе 💀🍸 Кто жив, тот пьёт». — Хэштег «Жду суда», — усмехнулась она. Одри фыркнула, но заметила, как экран телефона коротко засветился уведомлением — лайк от Микаэля. — Вот теперь начнётся, — сказала Фелония. — Сторис увидят наши любимые мальчики. И будут ныть, что их не позвали. — О боже, Давид точно припрётся, — выдохнула Одри. — И Рафаил с его драмой на лице. А Микаэль будет милым. Слишком милым. Как будто из рекламы шампуня, в которой умирают чувства. — А Кассиэль? — Я обожаю Кассиэля. Он всегда приходит с бутылкой и грустью. Самый честный. В этот момент Одри тоже выложила сторис: @audrey.k «Никаких трупов. Только жизнь. #сегодняживу» Фон — бокал, неон, и Фелония, кривляющаяся в камеру. Через 20 минут они уже были вшестером. Давид энергичный, в клетчатой рубашке, обнял обеих сразу. — Ну наконец-то, живые люди. Я думал, вы все умерли в морге от скуки! Рафаил с густыми глазами, строгий и надломленный, как будто жил внутри французского романа. Он сел молча. Микаэль появился последним — с волосами, как из рекламы спа, в идеально выглаженной рубашке. — Выглядишь… классно, Одри. Она поблагодарила. Её коктейль был наполовину полон или наполовину пуст — и в этом моменте, всё, казалось, сияло. Кассиэль поднёс бутылку в бумажном пакете. — Я знаю, что нельзя проносить, но у меня бабки кончились. Я — как доказательство по делу. Незаконный, но нужный. Смех, музыка, воспоминания. — Помнишь, как ты в академии чуть не подожгла лабораторию? — хохотал Давид, обращаясь к Одри. — Это был эксперимент по проверке устойчивости горючих веществ. А ты не должен был бросать зажигалку в банку! — Зато теперь ты в морге! Видишь, всё логично. — Знаешь, — сказала Фелония, наклоняясь ближе к Одри, — я редко это говорю, но ты сейчас — очень… настоящая. — Потому что не думаю про работу? — От части. Но скорее потому что сияешь. И если бы Синнер зашёл сейчас в этот бар, отморозился бы на входе от своей же ревности. Смотри какие ребята с тобой рядом. УФ! — Перебор, — сухо ответила Одри. — Проверим? Фелония достала телефон, подписалась на Малека, а затем включила камеру, и снова сторис: @fe.lon.iya «Пока @audrey.k веселится, кто-то в морге тоскует». Одри фыркнула, но не запретила. И в какой-то момент — между светом неона, джазовым ремиксом и смехом друзей — она правда почувствовала, что живёт. Да, завтра будет новый день. Да, возможно, Малек увидит сторис. Возможно, ничего не скажет. А может — скажет. Но сейчас — не было смерти, не было боли, не было формалина. Была жизнь. И в этот вечер она решила прожить её до конца. — Одри, ты идёшь! — Фелония уже стояла на танцполе, пританцовывая под басовую волну, которая трясла пол. — Если я пойду, кто-нибудь держите мой мозг. Он может вывалиться, — сказала Одри, допивая очередной коктейль. — Держу! — крикнул Давид, уже расстегнув две верхние пуговицы рубашки и исполняя танец. — Вы идиоты, — рассмеялась она и всё же поднялась. — Но я вас люблю. Бар превращался в танцпол — музыка менялась от ретро до хауса, свет мигал, и каждый звук звучал как «отдохни, живи, дыши». Одри не помнила, когда в последний раз так просто смеялась — без анализа, без страха, без ответственности на плечах. Микаэль танцевал плавно, будто музыка текла сквозь него. Он подал руку Одри: — Один танец. Только не думай. — Это сложно, я по профессии думаю. — Сейчас — по ощущениям. Расслабься! Они закружились в ритме, и в этом танце Одри почувствовала, как напряжение последних недель, как тяжесть с формалина, скатывается с неё. Кто-то в толпе подбросил конфетти — золотые полоски застряли в её волосах. Рафаил сидел у барной стойки, но тихо подпевал — взгляд устремлён в потолок, как у поэта, нашедшего душу в лампе. Касс уже устроил мини-сцену с двумя пластиковыми стаканами, будто это бонги, и задавал ритм прямо на барной стойке. Фелония хлопала в такт, кидая в него кусочки льда. — Ты сумасшедший, Кас! — Я — вдохновение, детка! В какой-то момент Одри и Фелония выбежали на улицу — освежиться. Летняя ночь была тёплая, город дышал. — Знаешь, — сказала Одри, прислонившись к кирпичной стене. — я ведь почти забыла, что умею жить. Фелония закурила, не глядя на неё, и произнесла: — Потому что слишком много времени провела среди мёртвых. Ты уехала с города, перегрузилась, бросила нас. Но ты — не такая. — А какая? — Слишком умная, чтобы погибнуть от чужих ошибок. Слишком сильная, чтобы не танцевать. Они рассмеялись. Потом — тишина. Лёгкая, добрая. Фелония затянулась в последний раз и выкинула окурок. Она достала с кармана телефон и открыла сторис. — Он посмотрел сторис, — вдруг сказала Фелония, глядя на экран. — Кто? — Малек. Одри прикусила губу. — И? Не думаю… что он написал тебе. — Ничего. Но я бы хотела увидеть его лицо. — Хочешь, скажу по-честному? — Естественно. — Если бы он сейчас вошёл в бар… я бы не знала, что делать. То ли танцевать рядом. То ли уйти. Фелония взглянула на неё с боковым прищуром: — Значит, ты не просто работаешь с ним. Это хорошо. Одри молчала. А потом выдохнула: — Мы, кажется, возвращаемся к танцам. Они вернулись в бар, и вечер стал ещё ярче. Рафаил тоже поднялся — и вдруг оказалось, что он отлично танцует под латинские ритмы. Давид устроил баттл с Микаэлем, оба прыгали как студенты на выпускном, а Кассиэль крутил барный стул, как диджей пульт. @audrey.k «Никаких вскрытий, только вскрытые эмоции 🕺🏽💃🏽» (На видео: она с Фелонией, Давид падает со стула, Рафаил хлопает, Кассиэль ловит стакан губами, Микаэль подмигивает прямо в камеру.) В ту ночь они гуляли до трёх утра. Никто не говорил о смерти. Никто больше не вспоминал про морг. Одри впервые за долгое время не была на страже.

***

07:08 утра. Малек стоял у привычного металлического стола. Всё как обычно: халат, перчатки, звук холодильника, формалин. Всё, кроме одного — Одри опаздывала. На часах — плюс восемь минут. Это не было катастрофой. Но от неё он не ожидал опоздания. Не после вчерашнего. Он проверил отчёт. Проверил планшет. Проверил, сколько раз уже посмотрел её сторис. Раз. Один. Десять. Он знал, что не должен. Но смотрел. Танцы. Свет. Смех. Она. Он уже собрался не говорить с ней весь день — просто работать, игнорировать, закрыться снова, когда дверь хлопнула: Одри зашла. В халате, с хвостом, без макияжа. Немного усталая, но в глазах — блеск. И кофе в руке. — Извините за опоздание. Пробка. И… кот. — Кот? — Он уснул в ботинке. А я не заметила. И да, у меня теперь кот. Назвала в вашу честь. Он приподнял бровь. — Ты назвала кота Малеком? — Нет. Синнером. Чтобы по ночам шуршал и смотрел осуждающе. Он хмыкнул. Хотел не улыбаться, но… не получилось. — Надеюсь, он не опаздывает. — Только когда в баре до трёх. Он посмотрел на неё внимательно. — Ты… пьянствовала? — Нет. Я танцевала. Пила. Смеялась. Представляете? Всё это без вашей консультации. — Звучит как вызов. — Почти. Но не вам. Жизни. Пару раз моргнув, Малек отвернулся. Поменял перчатки. — У нас новое тело. Мужчина, 40 лет, офисный работник. Обнаружен в кабинете. Закрытая дверь, камеры выключены. Подозрение на инсценировку самоубийства. — Отлично, — она подошла к столу. — Ничто так не лечит похмелье, как криминалистика. Он заметил, как она уверенно работает. Без скованности. Даже с лёгкой грацией. Это мешало сосредоточиться. Не внешне. А внутри. И как раз в этот момент… Дверь распахнулась. — Эй, у вас тут вход со стороны ада или просто я не туда повернул? Давид. Во вчерашней клетчатой рубашке, с кофе в одной руке и растерянной улыбкой. Одри застыла. Малек замер. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, ошеломлённо, но без агрессии. — Хотел вернуть… твою заколку. Ты её уронила в такси. Ну и... посмотреть, где ты работаешь. Он обвёл взглядом помещение. — Вау. Тут… круто. И… слегка кошмарно. Малек подошёл ближе, встав между ними. — Простите, доступ только для персонала. — А вы, видимо, тот самый Синнер? Да вы же легенда. — А вы, видимо, слишком живой для морга. Одри поспешно подошла к Давиду. — Спасибо за заколку. Но правда — тебе сюда нельзя. — Ну, может, я стану трупом и тогда… — начал он шутку, но под взглядом Малека замолчал. — Вон туда, коридор и налево. Выход, — Малек даже не повысил голос. Но воздух стал резким. Давид поднял руки: — Ладно-ладно. Скажу только, что вчера был офигенный вечер. Мы по тебе уже скучаем, — Давид подмигнул Одри. Он ушёл, оставив за собой запах клубничного вейпа и ощущение неловкости. Одри встала у стола. Тихо. — Он… друг. Просто. Не думайте. — Я не думаю. — Вы обычно думаете слишком много, — бросила она с вызовом. — Только никогда не говорите вслух. Он встретился с ней взглядом. Серые глаза — напряжённые, глубже обычного. Показалось, он так сильно закатил глаза, что мог увидеть собственный затылок. — Тебе не нужно оправдываться, Кларк. — Я и не оправдываюсь, Синнер. Они замолчали. В лаборатории звенела тишина. — Знаешь, — сказал он спустя минуту. — твой «Синнер» ночью смотрит сторис. С тревожной регулярностью. Она медленно повернулась. — И… что-то скажете? Он не ответил. Просто достал скальпель и передал его ей. — Начни разрез. От грудины вниз. Уверенно. Как будто всё под контролем. Пальцы вцепились в инструмент. Малек стоял позади и наблюдал, но руки не дрожали. А в груди зародилось огромное предчувствие.

***

13:24. Выезд. Окраина города. Старый хвойный лес. Малек держал в руке бланк с координатами. Вторая машина патологоанатомии уже стояла между деревьев. Жёлтая лента тянулась между стволами. Пахло хвоей, сыростью и… гниением. Под ногами хрустели желтее листья. — Вызов поступил час назад. Лесник наткнулся. Мы первые из экспертов. — Убитая женщина? — спросила Одри, идя рядом. Она старалась говорить спокойно. Лёгкий ветер трепал её волосы, пальцы сжимали ремень сумки с инструментами. — Да. Полиция не даёт точной информации. Только «возможно серийный». Это уже третье тело в радиусе 30 км. Схожий почерк. Они прошли ещё сто метров по тропе. И затем — увидели. Полицейский стоял у ленты, его лицо было мертвенно-серым. — Подготовься, — бросил Малек. — Угу. Она не была готова. Тело женщины… точнее, то, что от неё осталось, было разложено по частям. Отдельно — руки. Отдельно — ноги. Торс. Всё уложено на старую брезентовую ткань. Кожу с лица сорвали. Пальцы — изогнуты. Следы химического ожога. Рядом — цветок. Настоящий, свежий. Подсолнух. Малек присел. Одри — застыла. — Судя по червеедению, разложение началось 5–7 дней назад, — сказал он спокойно. — Переломы посмертные. Работа инструментом. Ножовка или аналог. Одри не отвечала. Она смотрела на рассыпанные части тела. И вдруг — резкий импульс изнутри. Как будто земля ушла из-под ног. Как будто запах разложения смешался с памятью. Похожий лес. Та же поза. Тот же холод в груди. …она тогда была подростком. …а он — её брат. …его нашли через две недели после пропажи. …точно так же. По частям. …и этот запах въелся в неё навсегда. — Одри? — тихо сказал Малек, подняв голову. — Всё в порядке? Она сделала шаг назад. Ещё один. Рука с сумкой начала дрожать. Губы — побелели. Грудь — сжалась. — Мне… — выдохнула она. — Мне нужно… воздух… больше воздуха. И она резко развернулась, побежала в сторону деревьев. Вышла за пределы зоны. Упала на колени, хватая ртом воздух. Грудь сжималась, словно её держали невидимые руки. Паническая атака. Грудь, боль, нехватка воздуха, черные точки перед глазами. — Ты в лесу. — Опять. — Брат. — Холод. — Кровь на листьях. Малек увидел, как она побледнела и исчезла. Он сразу пошёл за ней. — Кларк! — громко, но не резко. — Одри! — тише, уже ближе. Он нашёл её на коленях, спина прижата к стволу дерева, дыхание — прерывистое. — Эй, смотри на меня. Смотри. Не в лес. Не в прошлое. На меня. Она подняла глаза — в них паника. Страх, реальный, как холод на коже. — Ты здесь. Ты не одна. Он опустился рядом, медленно, касаясь. — Дыши. Вдох — на четыре. Считай. Давай со мной. Один… два… три… четыре. Выдох. — Молодец. Снова. Один… два… Она с трудом, но повторила. Несколько циклов. — Он был… — прошептала она. — Мой брат. Его тоже… нашли. Так. Лес. Тело. Пальцы… обуглены. Малек замолчал. Только теперь он понял: эта девушка, такая весёлая, дерзкая, уверенная — носит внутри безмолвную бойню. — Я не знала, что… это вернётся так быстро, — выдохнула она. Он хотел сказать, что это нормально. Что это — не слабость. Что это — её боль, и она имеет право быть. Но сказал проще. — Ты не обязана быть сильной каждый раз. Она села ровнее. Её дыхание выравнивалось. Веки дрожали. — Прости, — прошептала. Он покачал головой. — Не за что. Пойдём, я отвезу тебя в участок. Полиция справится без нас. — Нет, — выдохнула она. — Я хочу работать. Просто… Дай мне минуту. Он кивнул. — Возьми минут столько, сколько нужно. И впервые с момента их знакомства он не был раздражён. Он был… рядом. Без бронежилета сарказма. Без защитных шуток. Просто Малек. Он вернулся к телу. Она — через двадцать минут. И когда встала рядом — рука в перчатке чуть дрожала, но он сделал вид, что не заметил. — Это серийник, — сказала она. — У него шаблон. Похожий шаблон. — Но это уже не твой брат. Она кивнула. — Уже не он. Но часть её души всё ещё сидела в том лесу. И теперь — он знал это. Пальцы Одри впились в плечи, холодный ветер дунул прямо в лицо. Воздух всё ещё был насыщен терпким запахом разложения и хвои. Одри молча подошла обратно к ленте. Внутри — лед. Малек стоял на корточках у тела. Он поднял взгляд, кратко кивнул, и она встала рядом. Ни слов, ни оценки. Только работа. Он знал: молчание — это поддержка. — Смотри, — сказал он, указывая на край брезента. — Тут волокна. Синтетика. Синий цвет. Вероятно, изолента. Тело было связано. Одри присела с другой стороны. Взяла пинцет, аккуратно зацепила фрагмент. — Есть следы от врезания в кожу. Глубокие. То есть — связали до смерти. — А значит, не инсценировка. Это — пытка. Она сжала челюсть. Кивнула. — Здесь, на внутренней стороне запястья, — вырезанный символ, — продолжил Малек. — Похоже на нечто осмысленное. Повтори фото. Высветим контур позже. Одри достала камеру, сделала серию снимков. Увеличила экран. — Это буква? Или знак? — Может быть, инициалы. Или серийная подпись. Такие убийцы любят «оставлять след». Им важна репутация. Или… память. — Он препарирует их, — произнесла она тихо. — Расчленяет так, будто это… работа. Но делает это прямо как опытный хирург. — Это и есть его работа, Кларк. Только не по найму. По внутреннему приказу. Маниакальный ритуал. Он — методичный. Спокоен. Он не торопится. Одри на мгновение опустила взгляд. — Он выбирает женщин, которые никому не нужны? — Пока что — да. Пропавшие, не заявленные. Социальный фон низкий. Заметишь — у всех тел было что-то общее. Она поняла. — Я посмотрела фото прошлых тел, все — шатенки. Возраст 20–30. Средний рост. Стройное телосложение. Он кивнул. — Как ты. На долю секунды она перестала дышать. — Малек! — крикнул офицер со стороны дороги. — Патруль нашёл ещё одну кость в пятидесяти метрах. Наверное, часть этой же жертвы. Малек встал, обернулся. — Я схожу. А ты пока… Он замолчал. Потом сказал мягко: — Проверь почву. Есть пятно — возможно, кровь. Возьми образец. Только не углубляйся. Деревья плотные — и здесь легко потеряться. Одри кивнула. Он ушёл в сторону полиции, и она осталась одна. На земле под телом темнело пятно — влажное, плотное, с примесью чего-то серого. Она зачерпнула в пробирку. И вдруг — её взгляд наткнулся на тонкую нитку. Шерстяную. Бордовую. Плотно вросшую в мох. Она присела ближе. Аккуратно взяла пинцетом. — Это может быть от шарфа. Или от перчаток. Кто-то очень неаккуратный, оставляет улики. И в этот момент сзади снова подошёл Малек. — Нашли только часть таза. Но пока всё укладывается в одну картину. Он посмотрел на её пробирку, на нить в пинцете. — Ты вернулась в себя, — сказал он негромко. — Снова дышишь. — Просто… встала и пошла. Иначе утонула бы. — Хорошая привычка, но … — он посмотрел на неё строго. — Ты не обязана быть сильной. Профессиональной — да. Но не железной. Она взглянула на него и впервые за день улыбнулась. — Знаете, Малек… — Что? — Когда вы не язвите, вы пугающе человеческий. — Тогда мне стоит прекратить. — Нет. Сейчас — пусть будет так. Они посмотрели друг на друга. Лес вокруг них был тихим. Даже жутко-спокойным. Они вскоре закончили осмотр и сели в машину. Возвращались в город. Малек за рулём. Пахнет эвкалиптом — или его мылом. Одри молчит, смотрит в окно. — Ты бледна, — сказал он, не отводя взгляда от дороги. — Я в норме. — Нет. Она обернулась: — Вы снова думаете за меня? — Нет. Я просто вижу. Он свернул на просёлочную дорогу. — Куда вы едете? — В больницу. — Я не просила. — Я не спрашивал. Она хотела возразить, но… не смогла. Просто села глубже в кресло, прижалась к спинке. — Там тебя проверят. Дадут витамины. Могут выписать что-то для сна. — Я не хочу, чтобы меня жалели. — А я не жалею. Он повернулся к ней на светофоре. — Я забочусь. Потому что если ты развалишься — у меня не будет партнёра. И, как ни странно, это уже не просто работа. Она снова замолчала. Грудь сдавило. Но уже — по-другому. — Малек… — Не надо. Отдохни. Говорим потом. Она закрыла глаза. Он снова повернул на главную дорогу. И в салоне стало тихо и спокойно. Как после шторма.