Последний спектакль

Свет пробирался в окна лениво — сквозь тюль, пыль и последствия веселья. На полу валялись салфетки, на столе — соевый соус, будто запёкшийся след вины. Кто-то допил сидр прямо из горлышка, кто-то оставил суши, разложенные, как археологические находки. Одри стояла в носках посреди комнаты, держала пакет для мусора и зевала так, будто он был продолжением её души. — Рафаил... — прошептала она, глядя на фигуру, полускрученную в пледе на кресле. — Ты больше похож на мумии из музея Лувра, чем на живого человека. Он только хрюкнул, не открывая глаз. — Давид… — повернулась к дивану. Давид спал, раскинув руки, одна нога торчала с подлокотника. На голове — подушка. На животе — миска с недоеденными роллами. Одри закатила глаза и подошла ближе. Осторожно убрала миску, вытерла салфеткой соус с дивана. — Пытаюсь привести квартиру в порядок, а вы её добиваете. С кухни донёсся лёгкий стук чашки: она поставила чайник, машинально достала чай, поставила две кружки рядом: одну себе, вторую — просто так. На телефоне — тишина. Никакого уведомления. Ни одной серой галочки. Ничего от Малека. Она выдохнула. Положила телефон экраном вниз. Подняла коробку от суши, запихнула в пакет. Затем салфетки, крышки, пустую бутылку сидра. Пирог был доеден до крошек. — Кто ел пирог в три ночи? — пробормотала она, вытаскивая тарелку из-за подушки. — Это был я, — вдруг глухо произнёс Рафаил, не открывая глаз. — Он был последним аргументом в споре с Давидом о бессмертии души. — Я выиграл, кстати, — донёсся голос из дивана. — Душа бессмертна, но пирог — нет. Одри возмутилась. Мусорный пакет затянула, взяла веник и начала мести, обходя тела, как археолог вокруг важных артефактов. — Вы оба безнадёжны. — Мы — утреннее искусство, — прошептал Давид. — Не разрушай инсталляцию. — Если вы — искусство, то я реставратор после пожара. Мусор, объедки, смех — всё вплеталось в ощущение жизни. И всё равно где-то внутри неё — холодок. Она чувствовала, как её взгляд невольно тянется к телефону. Но он молчит. Малек всё ещё не написал. И это делало даже шумное утро с друзьями — как будто немного тише. Как будто на заднем плане — тишина громче слов. Рафаил приподнялся на локте, посмотрел на неё, внимательно. — Ты что-то ждёшь? — спросил он негромко. Она замерла с веником в руках. Могла бы отшутиться. Сказать: «Жду, когда вы оба выйдете и я вымою полы». Но не сказала. — Нет, — ответила честно. — Уже нет. Рафаил ничего не добавил. Просто лёг обратно и накрылся пледом. А она снова взялась за уборку. Всё то же движение — подмести, вытереть, собрать, выдохнуть. Пытаясь хоть так — навести порядок внутри себя.

***

Сегодня была суббота, время для ещё одного отдыха. Собрав весь мусор, Одри вручила пакеты ребятам, они неприветливо попрощались. Наверное, утренний бодун так повлиял на них. Я решила навестить Фел. Квартира на третьем этаже старого кирпичного дома пахла так, как не пахнет ни одно кафе: чуть-чуть имбирём, чуть-чуть кунжутным маслом, жареными пирожками и подгоревшими краями чего-то сладкого. Фелония была на кухне в полосатом фартуке и пушистых носках с пандой. На губах — никакой косметики, только утреннее спокойствие и то, что выдают только настоящие подруги: внимание и прямоту. — Садись, — сказала она Одри, не оглядываясь, мешая что-то в сковородке. — Я уже варю тебе чай, как ты любишь. Зелёный, но не кислющий. — Спасибо, — кивнула Одри, опускаясь на стул. Она была в свободной футболке и леггинсах, волосы собраны в небрежный хвост. С виду — обычное утро. Внутри — не совсем. Фелония поставила перед ней кружку, села напротив, чуть подалась вперёд, локти на стол. Смотрела внимательно. Молча. — Он не написал, да? — Нет. Одри опустила взгляд в чай. Фелония кивнула, но не полезла с фразами вроде «не парься» или «значит, не твой человек». Она просто встала, достала из духовки тарелку с пирожками и вернулась. — Знаешь, что меня бесит? — сказала Фел, откусывая уголок. — То, что мужчины думают, будто молчание — это меньшее зло. Что если они ничего не скажут, то якобы ничего и не сломают. — А иногда молчание громче, чем крик, — прошептала Одри. Фелония кивнула: — Именно. Оно оставляет дыру. Потому что ты не знаешь — это «я занят», «мне страшно», или «мне всё равно». А может быть всё сразу. И ты не можешь это разобрать, как улику. — Мне казалось, мы стали ближе, — проговорила Одри. — Особенно после того выезда. После леса… — Стали. Просто он боится этого, — Фелония положила руку на её. — А ты не должна быть той, кто ломает себя, чтобы быть понятной. Одри сжала пальцы. — Я же даже не знаю, что я ему значу. — Хочешь мой совет? Фелония выдохнула и продолжила: — Позволь себе не быть в подвешенном состоянии. Не надо ждать. Живи. Не по его тишине — а по своей громкости. Он уже в любом случае у твоих ног! Одри не ответила сразу. Она отпила чая. Пирожок на тарелке был горячим, ароматным, с корочкой. — Ты всегда так мудро звучишь по утрам? — Только если просыпаюсь раньше своей тревожности, — усмехнулась Фелония. Они просидели разговаривая. Потом Фелония, поднявшись, сказала: — Кстати, Микаэль вчера задержался. Мы с ним немного... говорили. Долго. На балконе. Под шум города. Я не уверена, что это что-то, но… я улыбаюсь, когда вспоминаю. — Ты светилась, — тихо сказала Одри. — Серьёзно. Я вчера это видела. — Значит, и ты можешь светиться. Не по его разрешению. Сама. Одри выдохнула. Пожалуй, именно это ей и нужно было услышать. Чай почти остыл, на подоконнике лениво мурлыкал кот Фелонии, а пирожки — наконец-то остыли до состояния «можно не обжечься». Одри потянулась за вторым, когда зазвонил телефон. Резко, чётко — рабочий звонок. Она вздрогнула. Быстро взяла трубку. — Кларк, слушаю. — Одри? Это следователь Тейлор. Из центрального. Прости, что в выходной, но... ты поблизости? — Зависит от предложения. Что случилось? — Смерть в частном секторе. Очень странные обстоятельства. Полиция вызвала судмедэксперта, но у нас накладка с машинами. Мы не ожидали, что кто-то не выйдет сегодня. Можешь выехать? — Одна? — Пока да. Это вроде бы не тяжеляк. Осмотр, фото, возможно предварительная оценка времени смерти. Мы вышлем тебе координаты. Сможешь? Одри уже вставала. — Да, через двадцать минут буду. Она отключила вызов, быстро собрала волосы, накинула куртку. Фелония выглянула из комнаты: — Что-то срочное? — Тело. Один выезд. Говорят, лёгкий случай. Надеюсь, не врут. — Хочешь, поеду с тобой? — Спасибо, но нет. Лучше потом пересечёмся. Фелония кивнула, как-то слишком внимательно глядя ей в спину. Словно знала, что это выезд будет не просто выездом. Когда Одри подъехала, на улице уже стояли две полицейские машины. Дом — скромный, одноэтажный, сад зарос, забор с облупленной краской. Она вышла, сунула руки в карманы куртки и огляделась. Легкий ветер гонял по двору сухие листья, пахло землёй и прелой травой. — Судмедэксперт? — окликнул её высокий мужчина в форме. — Криминалист Одри Кларк. Где тело? — В доме, в спальне. Работник уже внутри. — Какой работник? — удивилась Одри. — Из судмедов прибыл кто-то. Вроде бы Синнер. Подключился к делу — наш старший просил. Одри застыла. — Кто... кто? — Синнер. Высокий, с чёрными волосами. Уже минут пятнадцать как в доме. Её сердце сделало паузу. Дрожь пробежала под рёбрами. Малек. Здесь. Сейчас. Без звонка. Без предупреждения. Без ответа на сообщение. — Поняла, — коротко сказала она и вошла в дом. Комната была тёмной, тяжёлой. На полу — тело женщины средних лет. Бледная, с застекленевшими глазами. Следов крови почти не было, но поза тела казалась неестественной — скрученной. Малек стоял у изголовья, в перчатках. Записывал что-то в блокнот. Он услышал шаги, обернулся. Их взгляды встретились. Он смотрел спокойно, как будто не прошло двух дней молчания. Одри — не могла не выдать ни дрожи в пальцах, ни напряжения в плечах. — Ты?.. — прошептала она. — Добрый день, Кларк, — спокойно сказал он, убирая блокнот. — Не ожидал, что ты будешь здесь одна. — А я не ожидала увидеть тебя. Здесь. И вообще. Он чуть заметно кивнул, будто понимал, что за каждым словом — целое поле несказанного. Малек решил сразу приступить к делу. — Я взял предварительные замеры. Ригидность началась недавно. Температура тела позволяет судить, что смерть наступила около восьми часов назад. Но... есть нюанс. — Какой? Он выпрямился, медленно обошёл тело, и указал: — Под ногтями микроскопические частицы почвы. Не с этого участка. И на шее — следы давления, но не руками. Верёвка или... ткань с грубой текстурой. — То есть это... — Неестественная смерть. Возможно — инсценировка. Нужно больше анализа. Одри достала камеру, начала снимать. Пальцы дрожали, но она держалась. — Мне... — она тихо заговорила, не глядя на него. — Мне не нужно, чтобы ты вёл себя так, будто всё в порядке. Малек посмотрел на неё исподлобья, долго. — Я и не веду. Я просто делаю свою работу. — Я тебя услышала. Тишина. Камера щёлкала. Малек отвернулся, будто снова вернулся в режим стерильной профессиональности. Но её сердце стучало громче, чем объектив. А его взгляд — хоть и мимолётный — выдал всё. Он не был спокоен. Комната всё ещё казалась душной, хоть окно было приоткрыто. Запах старого белья, мела и слабого пота уже умершего тела. На тумбочке — недопитая чашка с жидкостью. Пыльная рамка с чёрно-белой фотографией. Женщина при жизни улыбалась. Одри стояла на коленях у тела, обведя вокруг место гибели мелом, пока Малек смотрел на её движения. Он отмечал, как она работает — всё чётко, методично, профессионально. И как дрожь в пальцах исчезла, как только камера замолчала. — Заметил, как пальцы на ногах сжаты? — сказала она, не поднимая головы. — Да. Значит, наступила агония — тело боролось. Была судорога перед смертью. — Возможно, она была в сознании до самого конца. — Или не до конца. Лицо не выражает страха. Как будто... не ожидала. Или была под действием чего-то. Нужно токсикологию. — Я проверю аптечку и найду, может, упаковки. Химии тут много — вон даже пестициды стоят на подоконнике. Малек подошёл ближе, на секунду присел рядом. Его колено коснулось её ноги, но он отстранился. Пауза. — Ты в порядке? — тихо спросил он, смотря не на тело, а на неё. Одри на мгновение замерла. — Не твоё дело, Малек. — Всё равно спрашиваю. Она подняла взгляд. В нём было столько сдерживаемого. — Ты молчал. После всего. После больницы, после того, как я… А теперь ведёшь себя, как будто между нами — ничего. Воздух. Он отвернулся к телу. — Не воздух. Просто… стена. Не знаю, как её обойти, не поломав всё. — Тогда не прикасайся, если не уверен. Я больше не могу быть в чужих поломках, — голос Одри стал более жестким. Он выдохнул. Не спорил. Не объяснялся. Но и не ушёл. — Судя по ранкам на шее — удушение началось спереди, — сказал он ровным голосом. — Значит, убийца был лицом к жертве. Либо знаком, либо не боялся, что его увидят. — Или не собирался скрываться. Уверенность в себе частая черта. — Или психоз. Жертва — женщина одинокая. Соседи её не видели уже сутки. Странно, что сигналка не сработала. — Нужно проверить записи камер. Даже если она жила одна, возможно, кто-то знал, где у неё запасной ключ. Посмотри на вмятину на дверной ручке. Как будто с силой прижали, — она кинула догадку. Он кивнул. — Да. Может быть вскрывали, но тихо. Они работали ещё двадцать минут в тишине. Слаженно. Профессионально. Как будто ничего личного. Как будто ничего не болит. Когда всё было зафиксировано, вещи собраны, Малек сказал: — Я поеду в лабораторию. Завезу образцы. Хочешь, подброшу? Она посмотрела на него. В его взгляде — не навязчивость. Забота, замаскированная под сухое предложение. Но Одри выпрямилась, убрала волосы за ухо и покачала головой. — Нет, спасибо. Я прогуляюсь. — До центра отсюда пять километров. Ты уверена? — Да. Мне нужно пройтись. — Тогда... Он не закончил. Просто кивнул. Она уже выходила, когда он вдруг тихо добавил: — Если передумаешь... я буду на линии. Неважно — по делу или нет. Одри остановилась, не оборачиваясь. Сердце глухо ударило. — Лучше, чтобы было по делу. Тогда хоть яснее, чего ждать. И Одри вышла за дверь. Прошла полицейских, перекидываясь с ними дежурными фразами, покинула пределы дома. Она шла быстро, почти не чувствуя, как ветер тянет за волосы. Снова была одна. Но не как раньше — не в одиночестве. Она могла не ждать. Не надеяться. Не зависеть. Но всё равно — внутри било сердце. Медленно. Тихо. Упрямо. Одри шла по просёлочной дороге, прислушиваясь к гудку машины, который раздавался время от времени из-за поворота. Ветер ворочал сухие листья, легкий запах скошенной травы наполнял воздух. Неожиданно рядом появилось фары: машина Малека медленно двинулась рядом с ней. — Кларк, — заговорил он, опуская стекло и выставляя руку из окна. — Зачем ты пошла пешком? Ты могла просто сказать. Одри сделала вид, что не слышит, чуть улыбнулась и ускорила шаг. — Эй, я серьёзно, — продолжал он, голос звучал мягко, без привычной сухости. — Мы же коллеги, не враги. — Конечно не враги, — ответила она легко, не останавливаясь. — Просто иногда нужно немного воздуха. Чтобы подумать. — Дело с этой женщиной... Я знаю, тебе тяжело. Ты в порядке? Она взглянула в сторону машины, встретила его серые глаза. — В порядке, — сказала ровно. — А ещё не люблю чувствовать, что кто-то контролирует меня. Малек нахмурился. — Я не хочу контролировать. Просто... не хочу, чтобы ты была одна сейчас. Одри улыбнулась, но улыбка была прозрачной, как утренний туман. — Спасибо, но оставь меня, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Наверное, как и тебе. Машина замедлилась, а потом остановилась в стороне. — Хорошо, — крикнул он. — Если что — позвони. Он выключил двигатель, поднял стекло. Одри кивнула в ответ, потом повернула и направилась к соседним домам, что стояли рядом с домом мертвой женщины. Одри заметила мужчину, который стоял на крыльце и смотрел в её сторону. Он был средних лет, худощавый, с тёмными волосами и немного напряжённым взглядом. Его руки были в карманах, и он не спешил прятаться. — Здравствуйте, — поздоровалась Одри, делая шаг навстречу. — Здравствуйте, — ответил он, не улыбаясь. — Я Джеймс, живу здесь уже десять лет. Я был знаком с миссис Харрис. Джеймс выпулил информацию сразу, будто знал, что Одри работает с полицией. А ведь она могла быть просто прохожей. Она кивнула. — Можете рассказать, что-нибудь странное? Что-то необычное в последние дни? Мужчина задумался. — Странное? Да... Она начала часто заходить ко мне последние две недели. Говорила, что кто-то следит за ней, что боится выходить ночью. Одри почувствовала, как в груди сжалось. — Кто? Вы видели? Мужчина, женщина? — Нет. Она так и не сказала. Я пытался помочь, но она не хотела обращаться в полицию. — Спасибо, Джеймс, — сказала Одри, внимательно посмотрев на него. — Если вспомните что-то ещё — сообщите полиции, хорошо? — Обязательно, — кивнул он. Она повернулась, чтобы уйти, но задержала взгляд на тёмном окне второго этажа дома. Там мелькнула тень. Одри почувствовала, как холод пробежал по спине. Она поспешила назад к дороге, где стояла машина Малека. Одри подошла к машине и тихо постучала по стеклу. Малек вздрогнул, резко повернулся и встретился с её взглядом — глаза светились настороженностью и лёгкой тревогой. — Чёрт, — выдохнул он, опуская стекло. — Ты меня напугала. — Извини, — сказала Одри, задержав дыхание. — Мне нужно с тобой поговорить. — Что случилось? Она огляделась — пустая дорога, ветер шелестел в ветках, листья под ногами шуршали. — Там, у соседнего дома… я разговаривала с его хозяином. Джеймс, — она сделала паузу, ловя его взгляд. — Он сказал, что погибшая часто приходила к нему в последние две недели. Говорила, что кто-то следит за ней, что боится выходить ночью. Малек нахмурился, сжимая руль. — Следил? Это серьёзно. — Да, и он утверждает, что она не хотела обращаться в полицию. — Значит, либо боялась, либо доверяла только ему. Одри кивнула. — Ещё я заметила тень в окне второго этажа дома. Там кто-то был. — Кто? — спросил Малек, взгляд сужаясь. — Не знаю, — ответила Одри. — Кто-то явно не хочет, чтобы правда всплыла. Малек задумчиво посмотрел на дорогу. — Это меняет дело. Убийца мог быть ближе, чем мы думали. — Или кто-то другой, — тихо добавила Одри. — Кто знает больше, чем говорит. Малек взял из бардачка маленький блокнот и ручку. — Нужно проверить записи камер с этого района. — И опросить соседей, — продолжила Одри. — Возможно, кто-то заметил подозрительные машины или людей. Он кивнул, держа взгляд на ней. — Хорошо, я подъеду к участковому. Тебе нужно отдохнуть? Она улыбнулась, но это была улыбка, натянутая и усталая. — Спасибо, отдых мне не нужен. Малек глубоко вдохнул и включил двигатель. — Тогда поедем. Одри посмотрела на него — он впервые за долгое время говорил без резкости, без холодности. Она молча кивнула.