Яд и противоядие

Николай, вопреки стереотипам о молчаливых дворецких, оказался удивительно словоохотливым. Пока они поднимались по широкой деревянной лестнице, он успел рассказать о двух картинах, висевших на стене: одна – пейзаж родных для Элиана гор Мариле, кисти какого-то полузабытого мастера, другая – гравюра с изображением старой столичной площади. Вивьен вежливо улыбалась, кивая в такт его речи, но в голове не задерживалось и половины услышанного. Мысли витали где-то вдалеке от картин и истории. Комната, в которую Николай привёл её, находилась в западной части дома. Высокое окно было обращено к закату, и сейчас помещение заливало приятным, чуть тускловатым, но по-прежнему золотым солнцем, лучи которого ложились тёплыми пятнами на паркет, выхватывая из полумрака простую, но качественную мебель. Николай остановился у двери, пропуская девушку внутрь с галантным жестом. На его обычно безупречно сдержанном лице появилась довольная ухмылка. – Лично выбрал эту комнату для вас, госпожа, – объявил он с лёгкой гордостью. – Вечером здесь особенно уютно. Вивьен окинула взглядом комнату. Действительно, атмосфера была невероятно чудесной – спокойной, тёплой, гостеприимной. – Да, Николай, выглядит прекрасно, спасибо, – искренне сказала она, но потом её голос стал чуть серьёзнее, а взгляд прямее: – Но, пожалуйста, не называйте меня "госпожой". Я ей не являюсь. Дворецкий на секунду растерялся, его брови чуть приподнялись от удивления, но профессионализм взял верх. Он быстро взял себя в руки, склонив голову в почтительном, но не раболепном поклоне: – Прошу прощения, госп... мадемуазель. – Он перевёл взгляд на шкаф. – В гардеробе вы найдёте одежду на разные случаи. В том числе ночную сорочку из высокогорного хлопка – очень лёгкий материал. И несколько повседневных платьев. При слове «платья» Вивьен едва заметно передёрнуло. Её губы непроизвольно сжались. Платья не её стихия, но вслух она ничего не сказала, лишь кивнула. Николай продолжил, указывая на дверь в углу: – Здесь ванная комната. – Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал чуть хитроватым, знающим. – Хозяин, судя по письмам, будет какое-то время занят. Поэтому вы можете не спешить и спокойно подготовиться к ужину. Хитроватый взгляд дворецкого, этот немой намёк на то, что у неё есть время "привести себя в порядок" для хозяина, не ускользнул от Вивьен. Она ответила стальным прищуром – точь-в-точь как у самого Элиана, когда он хотел кого-то поставить на место. Она не сказала ни слова. Просто посмотрела. Николай понял намёк мгновенно. Его лёгкая ухмылка сменилась на мгновение выражением почтительного испуга. Он снова поклонился, на сей раз чуть глубже и быстрее: – Приятного отдыха. – И с этими словами он поспешно ретировался, бесшумно закрыв за собой дверь. Когда щелчок замка прозвучал в тишине солнечной комнаты, Вивьен тихонько засмеялась. Смех был лёгким, искренним. Она подошла к окну, глядя на золотые блики заката на стенах соседних домов. Уголки её губ всё ещё были подняты в улыбке. Ей определенно было интересно. Окна, обрамлённые тяжёлыми, но простыми портьерами, действительно выходили не на улицу, а на скрытый внутренний сад, который в лучах заходящего солнца, казался волшебным уголком: извилистые тропинки терялись меж пышных кустов дикой розы. Алые бутоны уже давно опали, оставив после себя, тронутые осенней прохладой чуть суховатые плоды шиповника. Вивьен стояла у стекла несколько минут, наблюдая, как длинные тени от кустов ложатся на камни. «До чего удивительная ситуация...» – пронеслось у неё в голове. Она, выросшая среди уличных мальчишек где-то в провинции, теперь – дорогая гостья в доме человека, чьё слово значило больше, чем у кого-либо в империи. Но долго предаваться меланхоличным размышлениям было не в натуре девушки, поэтому их быстро вытеснил жгучий интерес. Она повернулась к громадному деревянному шкафу, занимавшему бОльшую часть стены. Тёмное дерево, украшенное замысловатой резьбой по краям и до удивления ажурной ручкой. Вивьен осторожно взялась за неё, будто боясь, но одновременно предвкушая, что откроет дверь в чужой, тщательно подготовленный для неё мир. Внутри... всё было не так уж плохо и ужасно одновременно. Никаких кричащих шелков или парчи. Одежда висела аккуратными рядами: добротные шерстяные юбки и жакеты в сдержанных тонах (видимо, для прохладной погоды), несколько изящных блузок из тонкого хлопка, аккуратно сложенное белье... и платья. Несколько простых, но безупречно скроенных платьев из мягкой ткани в глубоких, благородных оттенках. Качество пошива было безупречным. Но была одна загвоздка, Вивьен не любила платья. Не то чтобы они ей не шли, просто в них она чувствовала себя скованно, словно птица в позолоченной клетке, лишённая возможности свободно двигаться. Они напоминали ей о чуждом мире условностей. Но делать было нечего, поэтому Вивьен вздохнула и начала перебрать наряды в поисках наиболее привлекательного по её мнению. Взгляд упал на платье цвета спелой вишни, самое простое по фасону, без лишних рюшей, с удобным круглым вырезом и не пышными рукавами. «Более-менее удобное...» – решила она, снимая его с вешалки. Сверху лежала та самая ночная сорочка из высокогорного хлопка – невесомая, мягкая, обещающая комфорт. Взяв и её, девушка направилась в указанную Николаем ванную комнату.

***

Судья стоял у своего рабочего стола, но уже не в мраморном зале Трибунала, а в гораздо меньшем, но не менее строгом кабинете дома. В его руках было письмо. Конверт с суровой печатью Следственного Комитета. В нем – новые детали инцидента с одной из молодёжных заговорщических ячеек, выявленных после разгрома сети поставщиков "Гоблинской соли". Информация рутинная, ничего серьёзного, не требующая немедленного выезда или срочного приказа. Но она означала, что завтра придётся просидеть лишних пару часов над сводками. Ничего не обычного, привычная рутина, его жизнь десятилетиями состояла из таких часов. Он отложил письмо на столешницу из тёмного дуба. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, выхватывал пылинки в воздухе и подчёркивал усталость на его обычно безупречных чертах. Его пальцы поднялись к воротнику рубашки и начали расстёгивать пуговицы одну за другой. Движения были медленными, почти механическими. Каждая расстёгнутая пуговица словно снимала слой судейской мантии, даря долгожданное облегчение. Потому что сегодня... сегодня никакой работы. Сегодня – только тихий ужин в доме. Только запах еды и горечь вин. И только она с её серыми глазами, такими живыми и острыми, которые сегодня вечером, он надеялся, будут обращены только на него. Эта мысль, простая и невероятная, согревала его изнутри сильнее любого камина. Он сбросил сюртук на спинку кресла. Работа могла подождать.