Картины ужаса (fordriska)

Глава 20. Художник: Ли Хаоцзин Кэ Сюнь сделал паузу, его голос прозвучал задумчиво: — Когда я был ребёнком, я всегда был выше своих одноклассников, и они постоянно дразнили меня, называя "тупым великаном". Кроме Дун-цзы, никто не хотел со мной дружить. Поэтому я прекрасно понимаю, что должен был чувствовать Ли Мацзы в детстве. Хотя, конечно, его ситуация была в разы хуже моей. Му Ижань холодно констатировал факт: — Исходя из этого, мы можем понять, почему Ли Мацзы одновременно является и братом, и отцом Ли Гуайгуая. На лице Кэ Сюня отразилась сложная гамма чувств: — Потому что такой человек, как Ли Мацзы, с его физическими отклонениями, вряд ли смог бы найти себе жену. Поэтому ему пришлось... Му Ижань сохранял невозмутимое выражение лица: — В результате его сын также родился с уродствами — причём ещё более серьёзными, чем у самого Ли Мацзы. Нетрудно представить, как ухудшилась жизнь Ли Мацзы после рождения этого ребёнка. Кэ Сюнь перевёл взгляд на Му Ижаня, в его глазах читался немой вопрос: — И всё же именно Ли Мацзы стал последним выжившим в этой проклятой деревне. Но как? — Ответ прост... — Му Ижань медленно разжал кулак, обнажая старую кисть для рисования, —...Ли Мацзы и есть Ли Хаоцзин. Кэ Сюнь молча разглядывал потрёпанную кисть, покрытую засохшей краской неопределённого цвета — то ли красной, то ли чёрной. История Ли Мацзы предстала перед ними во всей своей трагичности: родившийся с уродствами, он с детства страдал от насмешек и презрения односельчан. Деревенские смотрели на него как на исчадие ада, шептались за его спиной. Этот постоянный психологический пресс достиг своего пика, когда его собственный сын (он же брат) появился на свет с ещё более ужасными физическими отклонениями, чаша его терпения переполнилась. — При кровосмесительных браках вероятность рождения ребёнка с уродствами, умственной отсталостью или склонного к ранней смерти составляет около четырёх процентов, — Му Ижань бережно поднял кисть, изучая её, — Однако существует и обратная сторона — такие дети иногда рождаются необычайно одарёнными. Взять хотя бы печально известного Адольфа Гитлера, Чарльза Дарвина, Альберта Эйнштейна... И, ближе к нашему случаю — Ли Мацзы. Кэ Сюнь мгновенно уловил его мысль: — У Ли Мацзы обнаружился талант к живописи. Му Ижань утвердительно кивнул: — Сбежав из деревни Ли, Ли Мацзы впервые столкнулся с внешним миром. Он упорно трудился, чтобы прокормить себя, параллельно осваивая искусство живописи. Судя по всему, он был самоучкой. Но годы упорного труда не прошли даром — со временем он стал известным художником. Кэ Сюнь обернулся, его взгляд скользнул по безжизненным деревенским пейзажам: — Раз Ли Мацзы смог написать эту картину, значит, он всё-таки вернулся в деревню Ли после своего успеха. Но зачем тогда он сделал для сына именно кедровый гроб? Это было сделано намеренно или по незнанию? — Я убеждён, что это был сознательный выбор, — Му Ижань резким движением швырнул кисть на землю. — Эта картина буквально пропитана ненавистью Ли Мацзы ко всему, что связано с его родной деревней. Ни слава, ни годы не смогли умерить его гнев. Напротив, обида только копилась, разъедая его изнутри. Он так и не обрёл покоя. — Три Софоры, изображённые на картине — их никогда не было в настоящей деревне. Ли Мацзы добавил их как символ. Символ своей неизбывной ненависти и проклятия, которое он наложил на это место. — Полагаю, больше всего Ли Мацзы ненавидел собственных родителей. Если бы не их кровосмесительный союз, урод вроде него никогда бы не появился на свет. Постоянные насмешки, унижения и холодное отношение в детстве оставили в его душе незаживающую рану. Именно поэтому он поместил эти три проклятых дерева прямо во дворе собственного дома — как вечное напоминание. — Но главный объект его ненависти — его собственный сын/брат. Ли Гуайгуай стал живым доказательством того, что Ли Мацзы повторил ошибку своих предков. Совершил тот же отвратительный, невежественный поступок. Для Ли Мацзы, познавшего науку и прогрессивные идеи внешнего мира, это стало невыносимым. — Он не мог отделить свою новую, образованную личность от того тёмного, невежественного прошлого. Это стало его клеймом, демоном, преследовавшим его до конца дней. Ли Гуайгуай своим существованием не давал ему забыть о жалком прошлом. Эти унизительные воспоминания терзали его, оставляя кровавые рубцы на его душе. — Думаю, именно поэтому он возненавидел Ли Гуайгуая. Чтобы излить свою ярость, чтобы навсегда похоронить эти воспоминания, он специально создал для него кедровый гроб. Он желал, чтобы молния разорвала Ли Гуайгуая на части, стёрла его с лица земли. Чтобы вместе с ним исчезло и это невыносимое прошлое. — Что касается деревни — она тоже стала объектом его ненависти. Он презирал эту отсталую, погрязшую в предрассудках дыру. Ненавидел всех этих невежественных потомков своего предка. В глубине души он, вероятно, мечтал, чтобы вся деревня вымерла, исчезла с лица земли. — Будь то личная месть или протест против феодальных пережитков — картина Ли Мацзы дышит ненавистью и отчаянием. А то, что он изобразил себя последним выжившим, говорит лишь об одном — он хотел лично увидеть гибель этого проклятого места. — Конечно, это всего лишь мои предположения. Но я уверен, что они близки к истине. Кэ Сюнь внимательно выслушал этот анализ, затем тяжело вздохнул: — Теперь понятно, почему тот старик — Ли Мацзы — не смог меня догнать. Он отличался от других существ, потому что был художником... Хотя нет, точнее сказать — проекцией художника внутри картины. Он не человек, но и не чудовище. Му Ижань подтвердил его догадку: — Ли Мацзы в этой картине — всего лишь материализованная ненависть художника. Его проклятие и злоба растворились в самой атмосфере этого места. Глаза Кэ Сюня внезапно вспыхнули: — Если этот старик — проекция Ли Мацзы, может, подпись где-то на нём? Му Ижань отрицательно покачал головой: — Подпись — наш спасательный круг. Она не может нести угрозу. А этот старик явно настроен враждебно. Кэ Сюнь поинтересовался: — Ты нашёл подпись в его доме? — Нет, — коротко ответил Му Ижань. Кэ Сюнь нервно почесал затылок: — Уже смеркается. Как думаешь, старик даст нам задания сегодня? Взгляд Му Ижаня стал тяжёлым: — Если не даст — будет крайне опасно. Кэ Сюнь невольно содрогнулся, вспомнив прошлую ночь. Даже спрятавшись, они не смогли защититься от жутких звуков, издаваемых Ли Гуайгуаем. Они едва не погибли. — У нас ещё есть немного времени. Давай соберём остальных и продолжим поиски. Когда они вернулись к деревьям, Вэй Дун и остальные уже ожидали их. Доктор, увидев, что они целы, поинтересовался результатами осмотра дома старика. Му Ижань кратко изложил суть. Все слушали, затаив дыхание, их лица отражали шок и недоумение. — Чёрт возьми... — Вэй Дун долго переваривал услышанное, затем пробормотал: — Когда вернусь, первым делом спрошу у родителей, не было ли в нашем роду кровосмесительных браков. Кэ Сюнь язвительно уточнил: —...И ты надеешься, что были или что не были? Вэй Дун сделал серьёзное лицо: — Подозреваю, что были. Иначе как объяснить мой ужасный запах ног? Должно быть, это генетическая мутация. Кэ Сюнь не смог удержаться от сарказма: —...Интересно, сделает ли тебе отец кедровый гроб после такого вопроса? Доктор, стоявший в стороне, обратился к Му Ижаню: — Теперь мы знаем предысторию, но это не приближает нас к подписи. Сяо Му, есть какие-то мысли? Му Ижань слегка покачал головой: — Пока ничего. — Что же нам делать?.. — у Ма Чжэньхуа от отчаяния покраснели глаза. — Смотрите, уже совсем стемнело... Чжан Маолинь в панике сорвал с пояса свою полоску с иероглифом, его взгляд метнулся к Вэй Дуну и продавцу цзяньбинов. Внезапно он бросился к продавцу: — Послушай, давай договоримся! Я куплю твою полоску! Сколько хочешь? Пятьсот тысяч? Миллион? Назови цену! Вэй Дун не выдержал: — Бесполезно. Если бы можно было обменяться, я бы давно это сделал. Картина накажет за такой обман. Чжан Маолинь разрыдался: — Я не хочу умирать! Не хочу!.. — А кто, по-твоему, хочет? — мрачно бросил Вэй Дун. — Просто тебе не повезло с иероглифом. — Почему?! Почему именно этот?! — Чжан Маолинь бился в истерике. — — Почему такой хороший иероглиф стал проклятым?.. Ответа не последовало. Без новых зацепок всех охватило уныние. Даже невозмутимый Му Ижань хмурился. Тем временем сумерки сгущались. В тяжёлом молчании каждый погрузился в свои мысли. Кто-то лихорадочно искал решение, кто-то уже смирился с худшим. Кэ Сюнь рассеянно разглядывал искажённый иероглиф «дай» в руках Чжан Маолиня, затем перевёл взгляд на «гу» Вэй Дуна, и наконец на свой собственный «ян». Внезапно его осенило. Он стремительно подошёл к Му Ижаню, схватил его за руку и, пристально глядя в глаза, выпалил: — Полоски нам раздал старик, верно? Старик — это Ли Мацзы, верно? Ли Мацзы — это Ли Хаоцзин, верно? А Ли Хаоцзин знал первоначальное значение этих иероглифов, верно? Му Ижань встретил его взгляд. В темноте наступающей ночи глаза Кэ Сюня горели, как две яркие звезды. Впервые он не оттолкнул его. Сжав губы, Му Ижань ответил: — Изначально "хао" означало бурный поток большой реки, шум воды. А "цзин" — сторожевая башня. — Башня! — Река! Ма Чжэньхуа и Чжан Маолинь вскрикнули одновременно. — На южной окраине есть высохшее русло реки и старая сторожевая вышка, — вспомнил доктор. — Мы видели их, когда обследовали деревню. — Тогда чего мы ждём?! — Вэй Дун сорвался с места и помчался к южной части деревни. Все бросились за ним. В этот момент они осознали, что ночь уже полностью вступила в свои права. Ветер завывал, смешиваясь с голосами — мужскими, женскими, детскими, старческими. И среди этого хаоса — знакомый пронзительный крик: — Умрите! Все умрите! Это кричал Лю Юйфэй! Не в силах сопротивляться, все обернулись. Увиденное заставило продавца цзяньбинов и Ма Чжэньхуа в ужасе рухнуть на землю. ___________ Поддержать переводчика: 2202206740572834