Победа равносильна поражению

В таких размышлениях прошло несколько дней. Шерлок лежал, глядя в потолок или бродил по квартире. Лестрейд оставлял сообщения о новых делах, которые требовали консультации, о трупе в Шордиче с необычными уликами, о серии краж в Мейфэре, о чём-то ещё, что в обычное время могло бы заинтересовать, но сейчас казалось настолько несущественным, что Шерлок даже не слушал сообщения до конца, просто удалял их и бросал телефон обратно на стол. Он чувствовал, как внутри накапливается злость, иррациональная и направленная на всех вокруг. На Джона, который ходил по квартире с озабоченным видом и пытался завязать разговор, на миссис Хадсон, которая приносила чай и печенье, которые Шерлок не трогал, на клиентов, которые поднимались по лестнице в надежде получить помощь гениального детектива, а получали хлопнувшую перед носом дверь и грубое "не интересно" через закрытую дверь. Джон пытался выяснить, что происходит, задавал осторожные вопросы, предлагал выпить, поговорить, выбраться куда-нибудь, но Шерлок огрызался в ответ, говорил что-то язвительное о том, что не нуждается в психотерапии от армейского врача, говорил вещи, которые должны были задеть, обидеть, спровоцировать ссору, потому что ссора была бы хоть каким-то выходом для этого напряжения, которое грозило разорвать его изнутри, хоть каким-то способом выплеснуть злость, которая на самом деле была направлена не на Джона, а на самого себя, на Майкрофта, на Джима, на всю эту невозможную ситуацию. Но Джон не велся на провокации, только смотрел на него с выражением понимания и терпения, которое было ещё более раздражающим, чем если бы он ответил тем же, накричал в ответ, хлопнул дверью, в конце-концов ударил детектива по лицу. На четвёртый день Шерлок написал брату. "Нам нужно встретиться. Где ты?" Ответ пришел не так быстро, как обычно, что, конечно, заинтересовало бы Шерлока, будь он в более удовлетворительном состоянии. "Диоген клуб. Жду тебя." Конечно, Диоген. Где еще Майкрофт мог быть в десять вечера, если не в своем любимом убежище для интровертов и мизантропов. План был простым. Отдать Майкрофту доказательства связи Джима с террористами и убедить его продолжить операцию, чтобы выиграть время. Он репетировал предстоящий разговор сотни раз в голове за последние дни, пытался найти правильные слова, которые убедили бы брата, что он всё ещё контролирует ситуацию, что операция не вышла из-под контроля и что его объективность не пострадала. Шерлок вышел из такси, расплатился с водителем и остался немного постоять на тротуаре, глядя на викторианский фасад здания, за окнами которого решались судьбы людей и государств, где каждый день принимались решения о том, кем можно пожертвовать ради общего блага, где цель всегда оправдывала средства, где люди превращались в фигуры на шахматной доске, которые можно было двигать, использовать и при необходимости убирать с поля. Майкрофт повторял это с детства, когда объяснял младшему брату, как на самом деле устроен мир, не так, как пишут в книгах, не так, как учат в школе, где добро всегда побеждает зло, а герои руководствуются благородными принципами. В реальности приходилось делать выбор между меньшим и большим злом, между одной жизнью и сотнями других, между личными чувствами и долгом перед обществом, и правильный выбор никогда не бывает лёгким. Он остановился перед дверью кабинета Майкрофта на третьем этаже и посмотрел на свои руки, ожидая увидеть дрожь, как физическое проявление того внутреннего хаоса, но руки были абсолютно спокойны, словно принадлежали не ему, а какому-то другому человеку, которому не было больно, который не чувствовал, как что-то внутри разламывается на части. — Шерлок, — он произнес это ровно, без интонации. — Наконец-то, ты принес то, что обещал. Он молча положил папку на стол между ними. Майкрофт потянулся к ней, но не открыл сразу, вместо этого откинулся в своем кожаном кресле и сложил пальцы перед лицом. — Прежде чем мы перейдем к материалам, я хочу кое-что прояснить, — голос старшего брата был мягким, почти заботливым, но Шерлок знал эту интонацию. Она всегда предшествовала удару. — План работает безупречно, и всё это благодаря правильно выбранной стратегии и твоим актерским способностям, которые, признаюсь, превзошли мои ожидания. Но скажи мне вот что, — брат приподнял бровь, — у тебя есть к нему хоть какие-то чувства? Не любовь или симпатия, но, может быть, жалость? Если ответ окажется неправильным, если выяснится, что операция скомпрометирована эмоциональной вовлечённостью, если станет очевидно, что младший брат перестал быть полезным инструментом и превратился в проблему, которую нужно решать, Майкрофт незамедлительно это сделает. — Нет, — он произнес это твердо, глядя прямо в глаза. — Я выполнял задание. Вошел в доверие, как ты и просил. Эмоциональная близость была необходимой частью операции, не более того. Майкрофт прищурился едва заметно, изучая его лицо с той внимательностью, которая всегда заставляла Шерлока чувствовать себя под микроскопом. Чувства — странное и опасное слово для описания того хаоса, который творился внутри него каждый раз, когда он думал о Джиме. Это было больше, чем просто эмоциональная привязанность, больше, чем физическое влечение, это было что-то всепоглощающее, что меняло его на уровне, который он не мог признать, потому что признать это, означало бы согласиться с тем, что он больше не тот человек, которым был в начале этой операции, что Джим разрушил все его стены, которые Шерлок строил годами, защищая себя от того, что другие люди называли любовью, а он всегда считал слабостью. — Ты проделал впечатляющую работу, Шерлок. Он ничего не заподозрил? Шерлок пожал плечами с показным равнодушием. Его плечи были напряжены, спина прямая, руки сжаты на подлокотниках кресла. — Он хотел верить, что кто-то может его понять. Я давал ему достаточно тепла, чтобы он открывался, но не настолько, чтобы перестал нуждаться в большем. — А что насчет его сети? — Майкрофт склонился вперед. — Ты получил доступ к структуре организации? — Частично, — Шерлок наклонился тоже, стараясь выглядеть заинтересованным, вовлеченным в разговор. — Я составил схему основных звеньев и ключевых фигур. Себастьян Моран, разумеется, правая рука. Но есть и другие, менее заметные, поэтому я хочу продолжить операцию. — А твоя объективность? — вопрос прозвучал мягко. — Ты уверен, что сможешь и дальше ее сохранять? — Абсолютно, — Шерлок произнес это твердо, встречая взгляд брата без колебаний. — Мориарти интересный субъект для изучения, я это признаю. Психопат с детскими травмами, который представляет угрозу для общества. То, что я провел с ним несколько месяцев, не делает его менее опасным. Скорее наоборот. Теперь я понимаю полный масштаб этой опасности. А была ли опасность, думал Шерлок, вспоминая Джима, который плакал, рассказывая о родителях, признавался в любви, обнимал, говоря, что Шерлок его бросит, что никто никогда не будет его любить, и Шерлок держал его тогда, прижимал к себе и говорил, что это неправда, что он здесь, что не уйдёт, и эти слова действительно были правдой в тот момент, абсолютной правдой, которая не имела ничего общего с операцией или долгом. — Секс был необходимой частью операции, — он произнес это с той же ровностью, с которой говорил обо всем остальном. — Он не доверился бы мне без физической близости. Его расстройство делает его зависимым от эмоциональных связей при одновременном страхе перед ними. Это был способ создать иллюзию близости, достаточно убедительную, чтобы он открылся. Майкрофт медленно кивнул, но на его лице не отразилось ни одобрения, ни сомнения. Он продолжал смотреть на Шерлока с выражением, которое тот не мог до конца понять. Шерлок встретил его взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Предательство предполагает нарушение доверия, — сказал он ровно. — Но доверия между нами никогда не было. С моей стороны была только операция. С его — иллюзия, в которую он хотел верить. Когда иллюзия рассеется, он поймет, что я просто делал свою работу. Ничего личного. — Ничего личного, — повторил Майкрофт. — Мне не жаль его, если ты об этом. Все его срывы, чертовы родители, депрессивные эпизоды, и даже чувства ко мне — не более, чем попытки вызвать жалость и сочувствие. — Рад слышать это, братец, — он поднялся из кресла и направился к двери. — Потому что доказательства, которые ты собрал, помогут нам посадить его за решетку до конца его жизни. А информацию о родителях можно использовать для шантажа. Я хотел бы обменять дневник его матери на имена заказчиков террористических взрывов в Лондоне. — Разумеется, — Шерлок выпрямился, уверенно и решительно. — Мориарти преступник, которого необходимо остановить, и я сделаю все необходимое для достижения этой цели. Старший Холмс положил руку на дверную ручку и обернулся к брату с выражением, которое можно было бы принять за сочувствие. Дверь открылась, и Шерлок почувствовал, как кровь отливает от лица, а сердце пропускает удар, потому что за дверью стоял Джеймс Мориарти, и по его лицу было видно, что он слышал каждое слово их разговора. Время замедлилось до той вязкости, когда каждая секунда растягивается на минуты, когда мозг пытается обработать слишком много информации одновременно и начинает фиксировать детали с гиперчёткостью, которая граничит с галлюцинацией. В груди было что-то похожее на физическую боль, острую и пульсирующую, синхронизированную с ударами сердца, и Шерлок не мог понять, откуда она берётся, потому что не было внешней травмы, не было причины для такого ощущения, но она была реальной, настолько реальной, что он почти не мог дышать из-за неё. Это было не метафорой, не фигурой речи, когда люди говорят о разбитом сердце, это было буквальное физическое ощущение, как будто что-то внутри грудной клетки треснуло и теперь каждое движение, каждый вдох причиняет боль. Время продолжало ползти мучительно медленно, каждая доля секунды казалась вечностью, и Шерлок чувствовал, как его разум пытается найти выход, пытается просчитать варианты, найти стратегию, которая могла бы спасти ситуацию, но каждый расчёт приводил к одному и тому же выводу — выхода нет, всё разрушено, и единственное, что осталось, это стоять здесь и смотреть на последствия собственных слов. Шерлок заставил себя поднять голову и посмотреть в глаза Джиму, преодолевая инстинктивное желание отвернуться, сбежать, провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать в этом моменте, в этой комнате, где воздух стал настолько плотным, что каждый вдох требовал сознательного усилия, где тошнота поднималась волнами от солнечного сплетения к горлу. Он не мог позволить себе трусость отвести глаза, не мог дать себе это облегчение, он должен выдержать этот взгляд, поэтому он поднял голову и посмотрел в глаза напротив. Глаза Джима были в тот момент удивленные, злые, печальные, презрительные, разочарованные, мокрые, скорбные, полные боли, — и по-прежнему карие. Он смотрел на Шерлока не мигая, и этот взгляд резал острее ножа. Наверное, так жители Помпеи смотрели на лаву, которая ползла к их домам, так жители Трои смотрели на греческих воинов, выбегающих из деревянного коня в самом сердце их города, так смотрели звери, которых Ной не пустил в ковчег, когда вода начала подниматься — с непониманием, почему их оставили, что они сделали не так, за что их приговорили к смерти, когда другие получили спасение. В этот момент Шерлок понял с ужасающей ясностью, которая приходит в самые разрушительные секунды жизни, что этот взгляд останется с ним навсегда, что он впечатался в память с такой силой и глубиной, что никакое время не сможет стереть эту картину — Джим у стены, с пустыми глазами, не мертвый и не живой. Шерлок будет видеть это лицо каждую ночь, просыпаясь от кошмаров. — Благодарю за приглашение, мистер Холмс, — голос Мориарти был идеально ровным, без единой эмоции. — Весьма познавательная беседа, должен признать, ваш брат превосходный актер, почти заставил меня поверить в искренность его чувств. — Джим, — его голос прозвучал хрипло, сломано, и он сам не знал, что хотел сказать дальше. Он хотел сказать что-то, объяснить, оправдаться, попросить прощения, но слова застряли в горле. Продемонстрировать хоть какие-либо эмоции при брате означало бы потерять Джима окончательно, поэтому Шерлок стоял неподвижно, как статуя, а в голове пульсировала проклятая мысль о необходимости сохранять холодное выражение лица. Нельзя было, чтобы ни одна лицевая мышца дрогнула. Шерлок знал — стоит ему показать хоть намек на то, что Джим для него больше, чем объект операции, брат нанесет удар. — Это была игра, — наконец выдавил из себя Шерлок, делая шаг вперед, но Мориарти поднял руку, останавливая его жестом, который выглядел холодно и отстраненно. — Игра окончена, детектив, — произнес он одними губами, смотря Шерлоку в глаза. — Ты победил. Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу. — Он не поверил мне, — спокойно произнес старший Холмс. — Хотел убедиться, что ваши отношения были частью операции. Шерлок ошеломленно посмотрел на брата, не в силах поверить в хладнокровный расчет, с которым Майкрофт уничтожил все, что было построено между ним и Джимом за эти месяцы. — Что ты наделал? — прошептал он. — Не переживай, Шерлок, — Майкрофт поправил манжеты. — Это здание он так просто не покинет, внизу его ждут мои люди. Теперь у нас достаточно доказательств, чтобы удерживать его столько, сколько потребуется. Никогда еще Шерлок не ненавидел своего брата так сильно, как в этот момент, никогда еще не чувствовал такого сильного желания причинить ему физическую боль, чтобы заставить почувствовать хотя бы часть той агонии, которая разрывала его изнутри. Одним быстрым движением он сократил расстояние между ними, и через секунду Майкрофт удивленно смотрел на свою белоснежную рубашку, на которую медленно стекали алые капли крови из разбитого носа.