Вальс на швах

Когда Дюрен вошёл в палату заметил возившегося с проигрывателем Генри. Проигрыватель скрипнул и затянул знакомый мотив. Дюрен замер на месте, глядя на Генри, который уже тянул перчатки с пальцев и откладывал их в карман. Тот подошел к нему вплотную. — «Ты сказал, что не умеешь. Я сказал, что умеешь.» — сухо сказал он. — «Сейчас научу.» Дюрен дернулся, когда сильная рука легла ему на лопатку, чуть выше плеча. Вторая — уверенно обвила его за талию и подтянула к себе, заставив сделать неловкий шаг вперед. Он вскрикнул от неожиданности: — «Эй!..» — «Тише. Не дёргайся. Встань ровно. Ты мужчина, а не мешок картошки.» Он сам поправил его руку на своём плече, заставил вторую поднять на его плечо и шагнул первым. Музыка наполнила палату. Дюрен чувствовал, как пальцы на его талии крепко держат его, ведут и не отпускают. — «Раз… два… три…» — тихо, почти шепотом произнес Генри, и его взгляд стал чуть мягче. — «Раз… два… три…» Они медленно кружились по центру палаты. Сначала Дюрен спотыкался, терял ритм, утыкался лбом в плечо врача. Но Генри не отпускал. Его рука на талии чуть сильнее подтягивала его к себе, а пальцы на лопатке мягко подталкивали, заставляя шагать в такт. — «Дыши. Не думай о швах. Думай о счете. Раз… два… три…» — «Я… я всё испорчу…» — хрипло выдохнул Дюрен. Генри чуть приподнял уголок губ в своём фирменном полуухмылке: — «Ты уже не испортил. Ты идешь.» --- В какой-то момент он даже осмелился взглянуть на него — и увидел в холодных, внимательных глазах Генри не только строгость, но и странную, непонятную теплоту. Музыка кружила их всё быстрее, шаги становились увереннее, и Дюрен впервые почувствовал: его тело живое. Оно слушается. Оно снова его. Когда музыка стихла, Генри отпустил его, но всё еще удерживал за плечо, не давая пошатнуться. — «Вот. Так и запомни: ты можешь двигаться. Ты можешь дышать. И никто тебя больше не разобьет.» Он убрал руки, сделал шаг назад и поправил рукав. — «На сегодня хватит. Но завтра повторим. И ты уже не будешь падать мне в плечо, как барышня.» Дверь за ним закрылась мягко, а Дюрен так и остался стоять посреди палаты, с дрожащими руками… и странно легкой грудью. Он впервые за много дней улыбнулся.