Метаморф

      Она стояла на сцене, освещенная восходящим солнцем, и белые, с жемчужным отливом локоны окрашивались в цвет восхода, впитывая тёплые лучи. Ей было около шести — совсем еще крошка. Но в умных не по годам глазах плескались не только глубины океана, но и осознанность, сравнимая разве что с великими мудрецами мира. Более внимательный человек скажет, что это хитрость так мастерски скрывается под маской мудрости. Но таковых в небольшом городке Хьюстон не водилось.       Создаваемый солнцем золотой нимб из волос, возвышал девочку над простым людом. И она стояла, смотрела на них сверху вниз со сцены, и снисходительная улыбка расцветала на ее устах. Девочка говорила, и ее слова, какие бы они ни были, разливались, как самый сладкий нектар. Зрители внимали им, жадно глотали абсолютно каждый произнесенный звук, взирали из тьмы голодными глазами и тянули к ней свои грязные от непосильного труда руки.       — Малышка Бель, малышка Бель, ангел наш милосердный! Спой! Спой еще! — взмолилась толпа, когда голос ее умолк.       И она пела. Пела для них, как никто и никогда не пел. Чарующая мелодия лилась и дарила людям надежду. Дарила одним, забирая у других.       Девочка была всего лишь дополнением к программе цирка, а стала главной звездой. Актеры, затменные ее сиянием, следили из-за кулис, поджидая момента, когда непорочный ангел упадет в грязь и сломает свои хрупкие крылья.       Первая, вторая, четвертая — песни текли рекой. Девочка больше не улыбалась, а глубины океана вдруг заволновались. Толпа жаждала еще. Еще и еще.       — Малышка Бель! Пой! Пой еще! — продолжала требовать толпа.       Она больше не могла петь. Голос охрип и сорвался. Каждая новая нота, которую девочка пыталась взять, приобрела фальшь — недопустимое кощунство.       — Бель! Бель! Ангел, пой! Пой!       Девочка заозиралась в поисках отца: тот был за кулисами, вместе с такими же, как и он, уродцами, и слушал, как собственная дочь втаптывает его гордость и жизнь в грязь. Солнце поднялось и скрылось за шатром. Не было больше у нее божественного ореола, способного защитить ее от мирской мерзости.       Грязные руки тянулись к ней. Все ближе и ближе. Девочка в лучшем своем голубеньком платьице отходила от края. Шаг за шагом они были все ближе, шаг за шагом она все отдалялась, пока не уперлась в стену.       — Пой! Пой!       Замотав головой, она ринулась в сторону, пытаясь скрыться за кулисами. Актеры, мучительно дожидавшиеся своего выхода, ее не пустили. Слепой жонглер и актёр с отвратительными на вид ожогами по всему телу, ее не пустили. Толкнули назад — прямо в толпу. Она упала прямо в толпу, быстро исчезнув между похотливыми лицами.       — Нет! — девочка пыталась вырваться, пыталась бороться, но руки утаскивали ее все глубже на дно, туда, где растаптывают любую непорочность, туда, где пятнают любую чистоту. — Папа!       Отец ее не слышал. Ужас сковал сердце, руки сковали тело. Не двинуться, не пошевелиться.       — Пой!       Горячие слезы брызнули из глаз. Ловушка схлопнулась, навеки заключив хрупкую птичку в своих оковах. Девочка не могла даже кричать или позвать на помощь. Тошнота поднималась к глотке по мере того, как руки пачкали ее непорочные крылья. Каждое касание пробегалось током по телу, обжигая и оставляя пожизненные отметины на чистом теле. Золотые волосы кто-то испачкал в сырой земле. Но какое это имеет значение?       Цирк уродов приютил ее. Он же и уничтожил.

***

      Анабель резко распахнула глаза, будто очнувшись от жуткого кошмара. Что это было? Фильм, когда-то просмотренный за кружкой пива? Или воспоминания из прошлой жизни, казалось, забытые навсегда? Однако это невозможно. Они были похоронены вместе с человеческой плотью, вместе с ней должны были рассыпаться в прах и развеяться на ветру. Тогда это точно сюжет какого-нибудь высокобюджетного фильма: добиться такого реализма довольно сложно. Хотя государство не выделяет денег на нечто подобное… Но это точно фильм. Другого быть не может.       Мир замер, задохнувшись в неверии. Все звуки, будь это песня светлячков, уханье совы или трепетание листьев перед ветром, исчезли. Даже хруста окаменевшего тела не было слышно. Полная тишина. Полное блаженство. Так легко, так радостно, как никогда не было прежде.       Ровно до того момента, пока в этот счастливый мир не пробралась малышка Бель. На место умиротворения пришло отвращение, на место радости пришла горечь, на место блаженства пришел страх. До омерзения липкий, он попал на кожу и в мгновение разросся, словно плесень, поглотив ее без остатка. Анабель кричала, молила о помощи, но из горла не выходило ни звука. Анабель цеплялась за чужие одежды, но вскоре осознавала, что нечем. Анабель отодвигалась от горячих прикосновений, но не двигалась с места. Она искала глазами отца, но не могла найти. Возможно, он опять скрылся за кулисами?       Внезапно все прекратилось. Тяжесть чужого тела испарилась: не стало больше обжигающих прикосновений и каменного хруста.       Взошла луна, придя на место солнцу. Ее холодные руки обогрели растерзанное тело. Растрепанные жемчужные локоны впитывали ее свет, приобретая мягкий голубоватый оттенок.       Растерянно оглядываясь, Анабель не сразу осознала, что Джаспера больше нет над ней. Повернув чудом уцелевшую голову, она увидела его, держащего Розали за шею. Ее ноги глупо болтались, не доставая до земли. Она что-то говорила, но, находясь в каком-то непонятном вакууме, Анабель не могла разобрать ни единого слова. Лицо Джаспера же показалось ей странным: слишком мало злости, слишком много вины.       Повернув голову в другу сторону, девушка заметила остальную семейку. Они переглядывались и о чем-то шептались, не вмешиваясь.       — Семейные разборки прямо перед недодорванным трупом. Класс, — очень слабым голосом саркастично прокомментировала Анабель и рассмеялась. — Джаз, ты хотя бы закончи.       Никто ей не ответил. Да и нечего было сказать.       Чья-то тень накрыла ее собой. Шорох одежды, и вот эта тень присела совсем близко и подняла оставшийся огрызок от тела. По мягкому, обволакивающему каждую клеточку тела запаху Анабель узнала Карлайла. Он взял ее бережно, как заботливый отец берет свое дитя, и понес куда-то.       — Соберите все остальное, — коротко бросил он и скрылся в доме.       Анабель усмехнулась. Похоже, ее все-таки не убьют. Как глупо. Если бы могла, она бы убила всех: начиная Карлайлом и заканчивая Элис, чтобы он видел, как умирает его новая семья и как умирает эта фальшивка.       — Сострадание карается наравне с пороками, — ни к кому не обращаясь, с ноткой иронии произнесла Анабель, и на губах вырезалась язвительная улыбка.       Карлайл проигнорировал замечание и посадил девушку на диван, закрепив в вертикальном положении подушками. На его безупречной шее остался маленький, почти незаметный шрам от иглы, и Анабель смотрела на него почти в упор. Ее лицо осталось бесстрастным, но на скулах заиграли желваки. Карлайл заметил взгляд и коротко улыбнулся.       — Ничего страшного, — сказал он, прикрыв шрам рукой, и отошел в сторону.       Анабель открыла рот, чтобы съязвить, но тут ее глаза опустились на зеркало напротив, и из горла так и не вырвалось ни единого звука. Дыхание, подражая человеческой привычке, застряло в глотке, и ненужный кислород так и не дошел до легких. На нее смотрело два красных, как сама кровь, глаза. Как давно она не видела… их.       По телу пронеслась волна дрожи. Смутно знакомые очертания виделись, как нечто далекое и призрачное, как-то, чего не существует. Узкий разрез глаз, напоминающий лисий прищур, пухлые, чуть ли не детские щечки, полные алые губы, аккуратненький носик, высокий лоб… Кто это существо, что сурово смотрит на нее из зазеркалья? Кто этот ангел с детским лицом и кроваво-красными глазами? Светлые волны стекали да самой пояснице, обрамляя прекрасное лицо ореолом. Луна светила в разбитые окна, и ее лучи будто гнались за Анабель, рыща, как верные псы, по всему дому.       Оторвать взгляд от отражения было невозможно. И она смотрела на эту девочку. Смотрела, и ледяные костлявые пальцы, принадлежавшие, казалось, ей самой, медленно тянулись к ней, желая вцепиться в глотку.       Она судорожно сглотнула и, резко отвернувшись, вперила взгляд в Карлайла:       — И что это должно значить?       Ответа так и не прозвучало. В комнату вошли остальные члены безрадостной семейки. Не хватало только Джаспера и Элис. По степени увеличения лиц в помещении, в нем становилось все мрачнее и мрачнее, словно хоронили кого-то. Их скорбные и серьёзные лица не улучшали ситуацию. Анабель усмехнулась.       — Ребятки, давайте повеселее, а то мрачные, будто вас пытались убить, — ехидно проккоментировала она, хищно скалясь.       На нее опустилось несколько напряжённых взглядов, и температура в комнате как будто упала. Девушка не скрывала своего довольства произведённым эффектом. Но никто так и не ответил. Карлайл, молча, без лишних слов, забрал у Розали конечности и, достав неведомо откуда взявшийся бинт, наклонился над Анабель.       Слишком близко. Сглотнув, она закрыла глаза. Его лицо было слишком близко, доходя до критической отметки «опасно». Инстинктивная попытка оттолкнуть его закончилась очевидным фиаско в связи с полным отсутствием того, чем отталкивать. Только те культяпки, что остались от вырванных с корнем конечностей, смешно дёрнулись, повинуясь голове.       — Расслабьтесь, я не причиню вам вреда, — уверил ее Карлайл.       Анабель промолчала, напряжённо замерев мраморной статуей. Глава олимпийского клана лишь покачал головой и принялся за свою работу. Как никак он все-таки врач. Ни одна душа не останется без помощи, даже если эта самая же душа пару минут назад пыталась его убить. Никаких исключений. Никогда.       Неодобрение Эдварда ощущалось буквально кожей. Не нужно быть эмпатом, чтобы почувствовать это. Недовольство волнами исходило из его тела, концентрировалось во взгляде, направленном в одну единственную точку, — на их нежданную и весьма неприятную гостью. Карлайл всегда выслушивал мнение каждого из своей семьи, и сегодняшний случай не был исключением. Но решения принимать он привык самостоятельно. И сейчас единственно верным решением для него — это помочь ей. Невзирая на все.       Руки с профессиональной точностью обвязывали бинтом разрыв, буквально приматывая оторванные конечности обратно к телу, чтобы оно наконец начало регенерировать. Первая рука, вторая, следом ноги и все остальное.       Тихий шорох бинта казался оглушительным в гнетущей тишине. Никто так и не заговорил ровно до того момента, пока Карлайл не отошел от «заключённой».       Пустота на месте рук и ног вновь заполнилась, однако прибинтованные конечности все еще ощущались чужеродными кусками, отломанными от чьего-нибудь надгробия и прибинтованными к ней. Анабель поёжилась. Тело больше не принадлежало ей. Единственное, что она считала исконно своим, теперь не подчинялось. Даже не двинуться без чей-либо помощи. Какой позор.       Тело тем временем не спешило восстанавливаться. Небрежно истощённые ресурсы дали о себе знать так не кстати. Впрочем, ничего удивительного. Анабель довела себя до предела. Вот результат. Без пищи теперь на полную регенерацию уйдёт несколько недель, если до того времени она не сойдёт с ума от нестерпимой жажды, так и скребущей по стенкам внутри горла. Голова медленно, но неизбежно заполнится белесой дымкой, которая плотно покроет собой разум, оставив на яву чистые инстинкты. Человек исчезнет: останется только чудовище.       Девушка дёрнула плечом и встряхнула головой, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть мыслей. Из зеркала кто-то посмотрел на нее. Его кроваво-красным дыханием замело все ее тело. Холод сковал внутренности и отсёк все лишнее от души. А лишним было все, кроме страха.       Сглотнув вязкую слюну, Анабель отвернулась и бросила:       — И зачем все это?       — Если не нравиться, добро пожаловать на костёр, — в ответ огрызнулся Эдвард, за что получил укоризненный взгляд от отца.       Фыркнув, он отошел в дальний угол комнаты и сел на пол, не отрывая от девушки пристального взгляда, словно надеясь, что она в любую секунду рванет и даст ему возможность себя прикончить. Ха, если бы могла, в первую очередь убила бы именно его!       — Но ты не можешь, — вдруг скзал Эдвард.       Анабель скривилась. Как же этот телепат ей надоел.       — Взаимно.       Она бросила на него гневный взгляд и втянула носом воздух. Разнообразие ароматов тараном прошлось по непривыкшему к такому напору обонянию, мешая ей сконцентрироваться хоть на чем-нибудь. Отфильтровать ненужные запахи не казалось возможным, поэтому Анабель задержала дыхание, взяв себя руки. Когда в следующий раз открыла глаза, на лице уже не было ни следа от раздражения или недовольства.       — Эдвард, — снова вмешался Карлайл, — я весьма ценю твоё мнение и благодарен за помощь, но насмехаться над побеждённым противником… — он покачал головой, — это не то, чем можно гордиться. — Карлайл говорил спокойно, без злости или обвинений, но каждое слово звучало значительно, громогласно, как слышится удар маленького молотка в руках Верховного судьи во время принесения приговора.       Из Эдварда буквально высосали всю враждебность, и он поник под тяжестью приговора. Впрочем, его бдительности это не умалило.       Рада была Анабель, что телепата урезонили? Конечно. Понравился ли ей способ? Однозначно нет. Ведь чертов сколько-то там многолетний вампир также не преминул напомнить ей о ее положении. Прелестно.       — Мистер Каллен, — обратилась она к нему, — у вас очень странные фетиши. Либо это новый изощрённый способ пыток.       Ее слова вызвали неоднозначную реакцию. Розали и Эммет, наконец, поймали одну волну и усмехнулись почти одновременно. Остальные же предпочли сохранить молчание. Карлайл нахмурился и не сразу нашёлся с ответом. Он заглянул ей прямо в глаза и увидел в них именно то, чего ожидал увидеть. Перед ним не грозный воин, коим она казалась совсем недавно, когда без малейшего колебания грозилась отнять его жизнь, а просто маленькая девочка, которая чего-то очень сильно боится. И явно не смерти.       До того, как прозвучал неловкий ответ на неловкий вопрос, на сцене появились последние участники представления. Джаспер остановился и на мгновение окинул взглядом каждого присутствующего, не задерживаясь на ком-либо. Его лицо ничего не выражало или, если говорить точнее, выражало полную пустоту, но глаза… эти два драгоценных камня были черны, словно кто-то неаккуратный уронил их в золу. Повеяло холодом и жаждой крови. Неловкая атмосфера, имевшая некоторые нотки неприязни, переменилась. Осознанно или нет, но все напряглись. Элис вошла менее эффектно: опустив голову и, ни на кого не глядя, юркнув мимо брата и, словно желая побыстрее убежать от него, спряталась за спиной у Эсми. Причём вид ее нельзя было назвать ничем иным, как видом побитой хозяином собаки.       — Анна, — черные глаза остановились на Анабель, и по ее позвоночнику побежал холодок. Сопровождаемый гробовой тишиной, Джаспер приблизился со спины и, склонившись над ней, отчего амулет выскользнул из-под футболки, и смотря точно в зеркало напротив, где нашёл ее темно-алые глаза, холодно отчеканил, — попридержи язык. От тебя требуется говорить чётко и по делу. Любая ложь или увиливание повлекут наказание. Любое оскорбление моей семьи — тоже. Тебе ясно?       Покривив губами, Анабель съязвила:       — О да, постоянно забываю, что любимец Марии является мастером по пыткам. Но есть ма-аленькая загвоздка, — она аккуратно помахала прибинтованными к обрубкам культяпками, — фазы с отрыванием ногтей и ломанием костей мы пропустили, и отрывать мне больше нечего. Да и боль я не особо чувствую. Так что еще придумаешь, умник?       Внутри поднялось необъяснимое чувство тревоги. Девушка растерянно нахмурилась. Такая маленькая и незаметная вначале тревога все увеличивалось, как снежный ком, скатывающийся с горы. Под конец речи гора кончилась, и огромный шар на всей набранной скорости ударился в землю, разлетевшись комьями вдребезги по всему телу. Именно так Анабель ощущала накатившую в один миг панику, не сравнимую ни с чем другим, ранее испытанным.       — Прекрати! — взвизгнула она охрипшим голосом и широкими от ужаса глазами уставилась в свое отражение, напуганное и отвратительно жалкое. — Не трогай!       Бежать. Бежать. БЕЖАТЬ. БЕЖАТЬ! Нужно было бежать. Не зная, куда, не зная, от чего, но бежать. Бежать и не останавливаться. Существо из зазеркалья качнулось в сторону, словно призывая ее к действию.       Тело, повинуясь инстинкту, рвануло к выходу. Но куда убежит безрукое и безногое нечто? Единственная участь, которая ждала девушку после этого рывка, — оказаться носом в паркете, униженная и оскорбленная собственным телом. Но чьи-то руки удержали ее на диване, грубо пригвоздив обратно к спинке. В этом жесте не было ни капли заботы, как, впрочем, и жестокости.       Вместо молчаливой благодарности или смирения Анабель, оторвавшись от собственного отражения и найдя знакомые глаза, скинула его руки и злобно прошипела:       — Не смей.       — Я предупреждал, — Джаспер пожал плечами и отошел к стене.       — Не смей. Никогда.       Чета Калленом молча наблюдала за ними. Никто не говорил, однако все понимали, что происходящее здесь и сейчас — это что-то личное. Что-то, что касалось только их двоих и никого больше. Это ощущалось буквально кожей, поэтому вмешиваться в настолько личный разговор двух самых опасных хищников на многие сотни километров вокруг никто не решался. Даже Эдвард не вставлял, как обычно, свои пять копеек и Элис была необычно тиха. Только Карлайл, имевший, так сказать, некоторые привилегии, внимательно наблюдал за действиями сына, готовый в случае чего вмешаться в процесс.       Джаспер некоторое время помолчал, глядя в пустоту, а потом резко спросил:       — Зачем ты здесь?       Анабель сморщилась, но, наученная горьким опытом, ответила без сарказма:       — Нужно было позвонить.       — Зачем?       — Ты сам прекрасно слышал, — не удержалась она.       — Зачем? — жестче повторил Джаспер.       Девушка тяжело вздохнула, отводя взгляд от зеркала:       — Мою дочь похитили, — и, предугадывая страшный вопрос, уточнила. — Приёмную.       Розали вздрогнула и, поджав губы, коротко глянула на брата, все еще не решаясь вмешиваться. Тот почувствовал ее взгляд и кивнул.       — Кто?       — Какая тебе разница? — огрызнулась Анабель, и чувство тревоги усилилось. — Черт. Прекрати! Жена моя похитила! Жена!       Эммет прыснул и открыл рот, чтобы выдать очередную шутку, однако под суровыми взглядами, которыми его наградил чуть ли не каждый член семьи, тут же его прикрыл.       — Когда вы были неким «Шейном»? — осторожно уточнил Карлайл.       — Легко догадаться, не правда ли?       Анабель зажмурилась, ожидая очередного прилива паники. Ожидания не оправдались, и она приоткрыла один глаз. Карлайл ей мягко улыбнулся, и сразу стало понятно, чья это заслуга. К горлу подкатило отвращение, и она отвернулась. Взгляд как назло упал на зеркало. Поджав губы, Анабель отвернулась и от него, предпочтя подставить затылок врагу, чем пялиться на до тошноты милую улыбку или на все темнеющую радужку в зеркале.       — Как ты…снова стала человеком? — разрезала тишину новым вопросом Розали. Голос ее предательски дрогнул, а руки все не находили покоя, перебирая складку за складкой на своей рубашке.       — А как тот извращенец, который лупит в меня, не отрываясь, мысли читает? — не поворачиваясь, Анабель кивнула на Эдварда.       По внутренностям тут же прошёлся хлёсткий удар паники, как от бича. Она вздрогнула и рефлекторно вдохнула, тут же пожалев об этом. Джаспер стоял так близко, чуть ли не впритык, что по обострившемуся обонянию его запах бил чуть ли не сильнее, чем его дар. Дым от костра, горький шоколад и те самые чертовы ромашки с маминого огорода. Так пах Джаспер Уитлок. Так пахло ее прошлое. Так пахло ее счастье. Однако сейчас к этому аромату добавился еще один: мерзкий и отвратительный, он вонял, как разлитые духи. Этот тюльпан был всего лишь оттенком, маленьким отголоском, которого не хватит, чтобы заслонить благородные пары, но все равно мешал, оскверняя родной запах. В этой комнате только от одного существа несло тюльпанами.       Анабель посмотрела на нее. Элис пыталась выдержать тяжесть этого взгляда, однако в конце концов прогнулась, спрятавшись за спину матери. Наблюдая за этим, Анабель глубоко внутри ощутила злобное удовлетворение, мастерски замаскировав его за ранее испытанное удовольствие от запаха. На лице же не дрогнул ни один мускул. При отличной сноровке даже эмпата возможно обмануть.       — Почему ты постоянно язвишь? — фыркнула Розали, скрестив руки.       — А почему ты сидишь в десяти метрах от меня, хотя я, вроде как, временно калека? — огрызнулась Анабель и прикусила язык.       Повисла тишина. Девушка досадливо цокнула, стараясь игнорировать жалостливые взгляды. Контролировать себя с каждой секундой ей становилось все труднее. А изображать добренькую пай-девочку вообще невозможно. Слова так и спешили спрыгнуть с языка, а мысли не успевали удерживать их. Молочный туман все разрастался, желая поглотить абсолютно каждую клеточку сознания.       — Нет необходимости боятся нас: мы не хотим навредить вам… — мягким голосом начал Карлайл, но осёкся, когда Анабель саркастично изогнула бровь, и поправился, — я больше не позволю навредить вам, поверьте мне, мисс Блэквуд.       Анабель резко вскинула голову и, оскалившись, чуть ли не шёпотом прошипела:       — Не смей меня так называть, иначе…       — Иначе «что»? — перебил ее Эдвард. -Сейчас ты не сможешь даже двинуться без чужой помощи, так что угрожать бессмысленно. Хотя… малышка Бель может спеть и тогда…       Эдвард говорил что-то еще, однако Анабель его больше не слышала. Все звуки утонули, а на поверхность всплыло всего два слова «малышка Бель». Малышка Бель. Малышка Бель. МАЛЫШКА БЕЛЬ. МАЛЫШКА БЕЛЬ. МАЛЫШКА БЕЛЬ! И, словно притянутое этим словосочетанием, на поверхности появилось еще одно слово. Спой. Спой! СПОЙ, МАЛЫШКА БЕЛЬ! СПОЙ!       Недавано пережитый и к этому моменту почти забытый кошмар снова прорезался сквозь плотную оболочку «новой» жизни. Эти руки… грязые, похотливые, грубые и мазолистые. Их фантомные касания ощущались на коже как настоящие. Анабель повела плечом, но поняла, что больше не могла двигаться. Анабель больше не могла сопротивляться. Все, что осталось в ее мире — эти руки, вожделеющие ее ангельское тело. Они тащили ее вниз, прямо в ту бездну разврата, в которой сами обитали. Тащили все глубже, надеясь, что океан похоти схлопнется над ее головой и навсегда захватит девочку в свою вязкую ловушку.       — Малышка Бель, у тебя такое ангельское личико… неудивительно, что народ тебя любит. Малышка Бель, спой нам еще: твой ангельские голосок заставляет наши сердца трепетать!       — Хватит! Анна!       — Малышка Бель, поделись с нами своим даром.       — Анна!       — Малышка Бель, отдай нам свое ангельское тело. Малышка Бель!       — Анна! — чей-то знакомый голос звал ее с берега. Анабель не слышала, что он ей говорил и говорил ли вообще, но одного его звучания хватило, чтобы вытянуть ее сознание из чёрной ангельской бездны.       Прямо перед ней, нос к носу, стоял Джаспер и тряс ее за плечи, не переставая звать по имени. Холодная маска спала с его лица, открывая возможность насладиться столь редко бушующей бурей эмоций. Однако как только он увидел в глазах нотку осознанности, буря тут же скрылась, спрятавшись в глубины сердца, и на лице появилось уже привычное безразличие. Позади него мелькнула обеспокоенная физиономия Карлайла. Он даже, кажется, что-то спросил про ее самочувствие. Анабель целиком и полностью его проигнорировала, сосредоточившись на Джаспере, на его мраморных идеальных пальцах, которые, оказывается, сжимала все это время.       Она растерянно смотрела на него, открывая и закрывая рот, не в силах сказать хоть что-нибудь. Он не торопил. Наконец, спустя несчётное количество попыток, она вымолвила:       — Ты был там…       — Да.       Анабель судорожно выдохнула и закрыла глаза. По заострившемуся обонянию снова царапнул сонм всевозможных ароматов, и на этот раз их было намного больше. Они отвлекали, раздражали рецепторы, отвлекая от того самого «нужного» запаха. А какой был нужный? Девушка не знала, а потому принюхалась, рыская носом из стороны в сторону в поисках. Горло сжалось в судороге, в нем будто застряла толстая и острая со всех сторон рыбья кость, которая при каждом движении скребла стенки.       Еще в армии Марии Анабель слыла мастером по контролю жажды. Ничто не могло пошатнуть равновесие, выбить из колии и заставить ее, подобно дикому зверю, бросится на свою добычу. Ничто и никогда. К сегодняшнему дню она усовершенствовала этот навык до идеала. Подавлять жажду уже давно перестало быть просто навыком — это привычка, неосознанная и опасная.       До чего нужно довести свое тело, чтобы оно в один момент плюнуло на волю сознания и беспрекословно подчинилось первобытному инстинкту, вмиг встав в один ряд с другим зверьём? Насколько нужно игнорировать собственные потребности, чтобы не заметить, не обратить внимание на очевидные знаки?       Когда Анабель вновь открыла глаза, залитые густой тьмой без единого проблеска красного, Джаспер отшатнулся. От ангельских очертаний практически ничего не осталось: линии лица так заострились, что стали походить на острые лезвия, способные рубить все, что угодно. Под чёрными безднами, названными когда-то очами, залегли огромные синие круги, отчего девушка стала казаться смертельно больной. Рот наполнился ядовитой слюной, и удлинились клыки, готовые в любое мгновение вцепиться кому-нибудь в глотку.       — Что? — рыкнула Анабель и обратила внимание на свое отражение. Невозможно было скрыть изумления, бенгальским огнём вспыхнувшее внутри, но у нее получилось. И контроль здесь не при чем. Только она посмотрела себе в глаза — вздрогнула и будто окоченела, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляда.       — Мисс Блэквуд, как вы себя чувствуете? — на место сына встал Карлайл и склонился над заложницей, с тревогой вглядываясь в чудом еще не потерявшее людской образ лицо.       — Прекрасно, — хриплым, будто прокуренными голосом Анабель отмахнулась от него и сглотнула скопившейся яд, показавшийся ей столь вязким и отвратительным на вкус, что тошнота, мгновенно появившаяся после глотка, чуть не заставила выплюнуть все обратно.       Конечно с ней все было не в порядке. Это видел абсолютно каждый здесь присутствующий. Но она никогда не признает этого. Джаспер закатил глаза и скрылся на кухне.       — Надо вас напоить… — вслух подумал Карлайл, и в то же мгновение Джаспер протянул ему гемакон с человеческой кровью, хранившейся у них «на всякий случай». Глава олимпийского клана с сомнением покосился на мешок, — Уверен?       Еще раз задумчиво взглянув на заложницу, тот утвердительно кивнул. Больше ничего не спрашивая, Карлайл забрал гемакон и, положив руку на плечо девушке, чтобы удержать ее, показал его ей. На удивление Анабель отреагировала достаточно спокойно для той, которая выглядела так, будто целый год придерживалась «сухого закона». Единственное, что выдавало в ней готового в любой момент сойти с ума вампира, так это голодный, абсолютно не смыслящий взгляд, в котором читалось лишь одно: «Моё!». Как только красный пакет оказался в поле зрения все ее мысли и чувства сосредоточились только на алеющей на лунном свету крови, так завлекающе переливающийся при каждом движении. Тело напряглось и застыло, подобно телу пантеры, скрывшейся в кустах прямо перед прыжком. И если Карлайлу вздумалось бы ее подразнить и поводить мешком перед самым носом, то она, вопреки оторванным конечностям и отсутствию в его венах крови, впилась бы в него зубами и больше никогда не отпустила.       В это же время настоящий Карлайл, который никогда бы так не поступил, кинув последний взгляд на семью и получив молчаливое одобрение от каждого (хорошо, что все сегодня уже охотились), приблизил гемакон ко рту заложницы. Будь Анабель менее голодна она бы обязательно съязвила или хотя бы закатила глаза, но сейчас, не в силах думать ни о чем другом, кроме восхитительного алого напитка у себя под носом, сил у нее хватило лишь на то, чтобы не бросится на мешок, аккуратно вонзить в него клыки и не пролить ни единой капли столь драгоценного кушанья. Смаковать вкус, как обычно делала, не получилось: весь сок ушёл буквально через три мощных глотка. Вся добытая энергия мгновенно ушла на регенерацию в одну точку, через обрубок в оторванную руку словно пробежала стопка иголок, стремившаяся объединится в одно целое, и для утоления жажды почти ничего не осталось.       Мало. Нужно еще. Больше! Больше!       Заметив, что пакет уже опустошён, Карлайл хотел убрать его, но Анабель зарычала и вцепилась в него зубами. Ее глаза сверкали злобой зверя, который осознает свою беспомощность, но продолжает отчаянно бороться, не собираясь этого признавать. Карлайл вздрогнул и, не способный оторвать взгляда от этих глаз, продолжал смотреть в них, не отпуская мешка.       — Достаточно, — осадил Джаспер девушку приказным тоном.       Анабель и не собиралась его слушать, только сильнее сжав челюсти и предприняв попытку вырвать мешок силой.       — Ты теряешься, — намного мягче сказал он на первый взгляд абсолютно не связанный набор фраз.       Это подействовало на удивление куда лучше предыдущей попытки. Анабель будто очнулась от дурмана, навеянного прекрасным напитком и, выпустив пустую упаковку из рта, более осознано огляделась. Как назло зеркало стало первым пристанищем ее все еще дикого, полуосмысленного и все еще голодного взгляда. Как бы она хотела больше никогда не видеть этого ужасного зрелища. Чертово зеркало не отпускало, полностью захватив все ее внимание.       Тот монстр, то чудовище, которое смотрит сейчас на нее по ту сторону зазеркалья растянул губы в довольной улыбке, больше похожей на кровожадный оскал и подмигнул ей. Крик буквально застыл у нее в горле без единой возможности вырваться и казалось невозможным отвести широких, полных необъяснимого ужаса глаз. Монстра забавляла каждая попытка девушки отвлечься.       Оскал на собственном лице все продолжал расходится: губы все растягивались и растягивались, пока улыбка не заполнила собой все лицо. Но на этом чудовище не остановилось. От уголков губ побежала сеточка трещин, буквально разрывая рот на две неравные части. Не способная сдвинуться с места, Анабель наблюдала, как рвётся ее рот, слышала фантомный хруст камня и не могла даже отвернуться. Хищные глаза держали ее крепко, наблюдая за ней в ответ.       Трещина все росла, и вот уже было видно гортань, как вдруг чудовище со смачным хрустом захлопнуло пасть.       — А-а-а! — с диким вскриком Анабель уже приросшей рукой оторвала другую и запустила ее в зеркало.       Оно рассыпалось на мелкие кусочки с омерзительным звоном. Каллены наблюдали за полётом руки в немом изумлении. На их лицах читались всевозможные оскорбительные восклицания, которыми они одаривали то ее, то остаток зеркала, однако даже вежливого вопроса никто не озвучил.       Анабель же не могла оторваться: даже разбитое, зеркало все еще заставляло ее цепенеть от ужаса и в панике глотать ненужный кислород. Теперь чудовище не одно — его отражается в каждом осколке, коих на полу миллиарды. Внезапно заместо собственного отражения перед глазами встало лицо Джаспера. Заслоняя собой все зеркало, он внимательно вглядывался в ее лицо, словно разгадывал самую сложную в мире загадку. Возможно, это и вправду было так, а, возможно, и нет. Анабель даже не собиралась думать об этом. Мысли были заняты только тем, как спрятаться от всевидящего ока собственного отражения.       — Там никого нет, — не позволяя ей заглянуть ему за спину, сказал Джаспер и послал ей волну спокойствия. — Здесь только ты, я и моя семья.       Могла ли она ему верить? Определено нет. Та тварь все еще здесь. Она всегда рядом, от нее не избавиться. Единственный ее враг — огонь. Только он может очистить землю от скверны. Но прекрасные языки пламени опасны и для Анабель, а потому чудовище — вечный спутник, от которого невозможно спрятаться. Способность Джаспера помогла избавиться от страха, пробудив другой. Невыносимый. До ужаса жалкий.       Анабель посмотрела на Джаспера в упор и на выдохе сквозь зубы прошипела:       — Не трогай. Никогда.       Он поджал губы. Все в нем говорило о том, как он жаждет возразить. Прикрыв глаза, Джаспер прекращает посылать успокаивающие волны, и страх снова сковывал девушке горло. Анабель сглотнула и отвела глаза. Она не сказала этого вслух, но была уверена, что он почувствовал ее благодарность.       — Зачем ты?.. — начала Розали, но мысль развивать не стала. Хотя, ее скорее кто-то заткнул своей способностью.       Инцидент так и остался без комментариев. А огромный, буквально жирный вопрос застыл в воздухе, превращая гнетущую атмосферу в более комичную. Уверенные, что ни Джаспер, ни заложница не станут распространяться о причинах-следствиях своих действий, всю тяжесть вопроса вся семья, не сговариваясь, обрушила на голову Эдварда. Тот заметно скривился, хотя и промолчал.       После того как руку Карлайл снова прибинтовал на место, в комнате снова зазвенела неприятная тишина.       — Еще три вопроса от меня, — вновь взял слово Джаспер, словно ничего не произошло, — Почему ты не сбежала? — спросил, не отстраняясь ни на миллиметр.       — Если подводит память — попытки были, — нервно дёргаясь, ответила Анабель с привычным сарказмом.       — Когда ты меня увидела. Почему не сбежала, когда увидела. — поморщившись, уточнил он.       — Это было бы слишком подозрительно, — беспечно ответила Анабель и пожала плечами, но, заметив долгий неверящий взгляд на себе, была вынуждена продолжить, — подозрительно и скучно.       — Так ты хотела повеселиться? — Джаспер невесело усмехнулся и отвернулся, будто заданный вопрос перестал его интересовать.       — Может, и так.       — Ладно. Хорошо. Прекрасно, — он хлопнул в ладоши, будто принуждая себя сосредоточиться, и снова посмотрел на девушку перед собой. Второй вопрос требовал от него колоссальных усилий, применение которых могли заметить только двое в этой комнате, и эти двое заметили и находились во всем внимании. — Теперь… — медленный вдох, медленный выдох, и… вопрос, — скажи, почему ты поступила так… тогда?       Анабель поджала губы и отвела взгляд, по щекам запрыгали желваки. Никакой язвительности, никакого сарказма, никакой игры слов или попытки прикинуться дурочкой. Ничего. Тяжёлое молчание было ему ответом. Догадаться, о каком «тогда» сказал Джаспер, было не трудно, однако сказать хоть слово в свое оправдание или в наказание — невозможно. В голове же проносились тысяча и одна формулировка ответа, которые она обдумывала все эти годы, надеясь при следующей их встрече бросить ему в лицо. Но ни один из них не шёл с языка, отчаянно сопротивляясь. В конце концов бросить попытки и просто продолжать молчать было самым лучшим решением.       Второй, кто понял о чем речь, сосредоточенно внимал всем ее невысказанным ответам и, когда вопросительный взгляд старшего брата остановился на нем, утвердительно кивнул.       — Понятно, — холодно заключил Джаспер, и меж его бровей пролегла едва заметная складка, значение которой трактовать как-то однозначно было невозможно. Не злость и не печаль, что-то иное, что-то глубокое спряталось на самом видном месте, где обычно никогда не находят. — Тогда третье. Заключим сделку.       — Почему это не звучит как вопрос? — когда беседа отошла от скользкой темы, Анабель наконец осмелилась взглянуть на него.       Холодная отрешённость и безучастность — вот маска, которую видели все. Все, кроме Анабель. Первое, что бросилось ей в глаза, — та складка. Ее даже не было физически на идеальном бледном лице, однако она отбрасывала тень, способную проникнуть в самые глубокие места нашего сердца и вырыть в них могилу для самих себя. Второе — поза. Джаспер стоял расслабленно, точнее пытался выглядеть так, будто стоит расслабленно. Руки, как сушёная рыба на верёвочке, повисли вдоль тела, а полусогнутые пальцы застыли в том положении, будто человек что-то хотел взять, но вдруг забыл, что именно. Также скорее по привычке, чем осознано, Джапер перенес весь вес тела на одну ногу, продолжая делать вид, что твердо стоит на обеих. Он всегда так делал, когда хотел показать свою «безобидность» собеседнику, при этом будучи готовым при малейшей угрозе напасть первым.       Из войны можно убрать человека, а войну из человека убрать невозможно. Навеки обрученный в несчастном браке жить…       — Это и не вопрос, — жёстко осадил ее Джаспер и окинул таким взглядом, что девушке тут же стало ясно, что он заметил, что она увидела его попытку расслабиться.       — Оу, — непрошенная, хоть и все еще нервная улыбка легла на пухлые губы, — ты как всегда: ни капли такта к девушкам.       — Ты заложница.       — Это не делает из меня мужчину, верно? Или делает? — она сделала вид, будто реально задумалась над этим вопросом, но, заметив как напусканная расслабленность вмиг слетела с Джаспера и его глаз, казалось, дёрнулся, откинула ребячество и, не в убыток сарказму, ответила. — Ах, да, сделка… дай угадаю: ты предложишь мне два варианта, где в первом убиваешь сразу, а во втором убиваешь попозже.       Джаспер промолчал. Анабель злорадно усмехнулась, однако подкалывать не стала. И так ходит на хрупком льду, прямо на грани между былой любовью и нынешней ненавистью. К тому же и ей было сейчас над чем подумать.       Какая разница, когда умереть? Выбор между сегодня и завтра не так уж и велик, но может иметь абсолютно необъяснимые, огромнейшие последствия. Когда произойдёт восстание? Сегодня оно будет подавлено, а уже завтра тот самый солдат, случайный выстрел которого убьёт лидера и решит исход всей битвы, отравится несвежей едой и будет лежать в госпитале, а потому лидера никто не убьёт и восстание подавить не удастся. Когда сыграть в покер? Сегодня ты набьёшь карманы деньгами и будешь чиллить с красоткой, а завтра тебя посадят на кол и заставят кричать «ку-ка-ре-ку!».       Сегодня Анабель несомненно умрёт, а что будет завтра… уже под вопросом.       — И даже не думай над тем, чтобы сбежать.       — И мысли не было.       Джаспер недоверчиво покосился на нее и, конечно, был прав. Кто, как не он, может прочитать ее мысли быстрее, чем те появятся? Даже телепату такое не под силу (не будем обращать внимание на то, как Эдвард поморщился). А вот о чем девушка реально думала, так это о том, с чего на ее голову сыпануло такой щедростью? Так еще от кого. На его месте она бы давно от себя и праха не оставила, а тут еще и временное помилование.       Отражение в осколках снова оскалилось, и глаза под светом луны показались кроваво-красными фонарями, которые ведут путников к неизбежной кончине. Анабель отвернулась.       — Майор Уитлок, — серьёзным тоном произнесла она, проглотив ком в горле, — с чего вы решили, что отсрочка «причинения мне смертельного вреда», — Анабель многозначительно взглянула на Карлайла, и тот не выдержал ее спокойного взгляда и опустил глаза, — будет мне хоть сколько-то выгодна?       — Попрощаешься с дочерью, — коротко бросил он и вышел из комнаты.       Анабель проводила его шокированным взглядом, заметив, с какой силой сжимались его кулаки. Она не находила слов, да и вряд ли они сейчас требовались. Губы задрожали, предугадывая слезы, но природа и так сделала исключение, дав камню эмоции. А вот плакать… плакать камень не мог, хоть иногда очень сильно этого хотел.

***

      Небольшой синенький джип нёсся по трассе с едва допустимой скоростью, игнорируя все запрещающие знаки. Солнце нещадно палило в окна, а деревья кончились два часа назад. В машине находилось двое, и они, как два дискошара, блестели на каждом луче, неспособном пробиться сквозь мраморную кожу, а потому вынужденный откланяться в разные стороны. Их это обстоятельство нисколько не колыхало.       Все три часа, как этот джип отъехал от вампирского гнезда, никто из пассажиров не проронил ни слова, ни звука. Шумел мотор, но даже его попытки разбавить гнетущую тишину не принесли особых результатов. Скорее наоборот, с каждым стуком поршней, с каждым оборотом, напряжение в салоне все нарастало. И, подобно температуре, неизбежно повышающейся под воздействием двигателя и солнца, напряжение должно было достигнуть отметки «невыносимо» и кто-нибудь обязательно был должен уподобиться аэрозольному баллончику, взорвавшись при очередной кочке.       Однако они оба молчали как партизаны.       Сделка заключена и, казалось, им нечего было больше сказать. Как бы не так. Тишина буквально рвалась по швам, переполненная невысказанными словами и изнемогшая держать их в себе. Прислонившись лбом к стеклу, Джаспер, не отрываясь, смотрел на ее лицо в отражении, силясь то ли прочитать на нем раскаяние, то ли вырезать в памяти настоящий образ, который девушка всегда прятала. Все внимание Анабель, напротив, было приковано к пустынной дороге. Джип повиновался каждому движению руля в ее руках, с разницей в несколько минут подпрыгивая на кочке; он явно не понимал, за что заслужил такую участь. Хоть и, не отрываясь, пялясь в несменяемый серый асфальт, она вряд ли вообще что-то видела.       — Сто тридцать восемь, — вдруг тишина порвалась, повинуясь бархатному голосу вампира, который так и не повернул головы, произнося это ни к кому не обращаясь.       — Что? — Анабель вздрогнула и покосилась на пассажирское сидение. Колесо машины тут же поймало очередную кочку.       — Сто тридцать девять, — Джаспер наконец обернулся, и на девушку упал его тяжёлый, пристальный взгляд. — С твоей дочкой ничего не случится.       Анабель внутренне содрогнулась, и ее губы растянулись в ироничной ухмылке. Каллены дали ей еще один пакет крови, только на этот раз не человеческой, а какого-то бедного оленя. Ее чуть не вывернуло не столько от отвратного вкуса, больше похожего на смесь варёных носков после месяца носки с желудочным соком, сколько от осознания, что совсем невинное, чистое существо пострадало. Хоть как-то примириться с этой мыслью помогло только то, что животное уже было мертво и убила его не она. Но сопротивлялась Анабель долго, пока Эдвард не взял и не припёр к стенке, буквально насильно влив содержимое пакета. Она не та, что терпит унижения, поэтому оставила в его теле небольшой сюрприз. Ему будет очень больно узнать, в чем он заключается.       Конечности успешно приросли обратно к телу, и, кроме белесых, едва заметных на мраморной коже шрамов, на нем не осталось ни одного упоминания о произошедшем. Однако это чувство отмершей плоти, насильно вновь привязанной к тебе, Анабель никогда больше не забудет. И меньше всего на свете она хочет, чтобы Лили испытала нечто подобное даже приблизительно. Никогда.       Стиснув пальцы на руле, Анабель не отвечала пассажиру, продолжая вести машину к своему тайному логову так, словно никакой разговор и не начинался.       — Ни я, ни моя семья не навредим ей, — уточнил Джаспер.       Слову — грош цена, Анабель как никто это знала. Поэтому ее недоверие воспринялось бы как должное, и Джаспер наверняка бы понял каждую несказанную причину. В этом и была проблема. Несмотря на все обстоятельства их встречи и на то, что он с ней сделал, Джасперу она доверяла, а себе — нет.       Все эти годы Анабель успешно удавалось убежать от него, спрятаться в чужой личине. Однако… встретившись с ним глазами однажды, она не могла быть уверена, что он не вернётся довершить начатое. Тем более, что он следит за ней из каждого зеркала, в которые она старательно избегала смотреть. Но если… чудовище поймает, наконец, свою добычу, Анабель не знает, что тогда произойдет. Не знает, а потому надеется, что в этот момент Лили не будет рядом.       — Я не позволю ей пострадать даже от твоей руки.       Что есть силы Анабель вдавила треснувшую педаль тормоза. Шины жалобно скрипнули по асфальту, и машину занесло. Анабель резко крутанула руль, но не наперерез заносу, а прямо на него. Джип сделал круг, едва приподнявшись одной стороной над дорогой, и, благополучно приземлившись на все четыре колеса, заглох.       Выжигая в пассажире дыру своей злобой, Анабель повернулась к нему и, гортанно рыча, сказала:       — В отличие от тебя у меня идеальный контроль. И. Я. Никогда. Не. Принесу. Вред. Своим. Близким. Никогда.       От такого заявления у вампира сначала не нашлось слов, а потом их стало так много, что они мешали друг другу выйти. По лицу пробежала тень угрозы и, справившись с мощным потоком, Джаспер спокойно, с выверенным до идеала темпом произнёс:       — То есть сдать меня Марии ты вредом не считаешь?       Уронив взгляд, Анабель отвернулась и потянулась к ключам, чтобы вновь завести машину.       — Не хочешь узнать, что она со мной сделала после твоего поступка?       Так и не достигнув цели, рука замерла в воздухе. Нет. Анабель не хотела знать этого. Не хотела. Но выразить хоть слова протеста не смогла.       Горькая ухмылка искривила рот вампира, и он, сглотнув, начал:       — Она была очень расстроена. Настолько, что приказала разорвать меня на куски, а после кинуть в темницу, разложив каждый кусочек моего тела так, чтобы не было возможности регенерировать. Я провёл так несколько недель. Мария приходила ко мне каждый день с очередным человеком и осушала его прямо на моих глазах. Представляешь? Она приходила, игралась с моим телом, она…       — Хватит! — вскрикнула Анабель и закрыла уши.       Перед глазами стояли страшные образы, и собственные ощущения незаметно вплелись в них, многократно усилив. Разорванное тело, беззащитность, безумие, паутиной постепенно оплетающие разум, отвращения, ненависть, боль — все смешалось, образовав тугой узел. Холодок пробежал по спине и проник внутрь, поедая каменное тело и захватывая его сознание. Вдруг на плечо легло что-то тёплое; Анабель вздрогнула.       Джаспер с грустью и сожалением взирал на нее. Ее эмоции впервые так ярко отдавались в нем. Так странно и непривычно ощущалось то, до чего невозможно было достучаться через непробиваемый барьер. Сейчас барьер рухнул, подобно проржавевшей конструкции, изношенной временем. Джаспер глотал каждую доступную эмоцию, страшась, как бы девушка не возвела новую стену, крепче старой.       Ей суждено умереть. И Джаспер убьёт ее, чего бы ему это не стоило. Но прежде он узнает правду, выцарапает ее из глубин ее души. Сделает все, даже если правда будет для него смертельна.