Ведьма и Дракон: Против судьбы

За пять лет бесконечных странствий дорога перестала быть просто расстоянием между городами. Она медленно проросла сквозь них, превратившись в саму суть их существования — в длинную, не имеющую конца ленту, сотканную из седой пыли проторенных троп, пылающих закатов и едва уловимого шепота случайных встречных. Осеннее утро встретило их густым, тяжелым туманом. Белесая, влажная пелена плотным коконом окутывала вековые сосны, превращая лесную чащу в призрачное, застывшее во времени царство. В этом молочном безмолвии любые звуки глохли, не успев родиться, а запах прелой хвои смешивался с ароматом холодной росы. Ванцзи шел чуть впереди. Его высокая, статная фигура в простых, лишенных излишеств одеждах казалась незыблемым скалистым монолитом посреди всей этой природной зыбкости. В каждом его выверенном движении по-прежнему сквозила сдержанная, первозданная мощь, однако взгляд, который он то и дело бросал на идущую рядом жену, неизменно теплел, переполняясь бездонной любовью и тихой, оберегающей нежностью. Усянь же, казалось, вела свой собственный, негласный диалог с лесом. Шаловливый утренний ветер путался в ее смоляных волосах, то и дело подбрасывая алую ленту, словно заигрывая с ней. Древний огонь внутри ее души сейчас мирно дремал, лишь мягко согревая кровь в это зябкое утро, в то время как чуткая земля под ногами передавала ей тончайшие вибрации каждого сделанного шага. Величественная столица осталась где-то далеко позади, превратившись в блеклое, затянутое дымкой воспоминание. Теперь их жизнь превратилась в череду вечно сменяющихся пейзажей, терпкий, уютный дым вечернего костра и бесконечные тихие разговоры под куполом звездного неба. Год, проведенный в деревне ведьм, стал для них редким временем глубокого покоя. Это были месяцы обволакивающего умиротворения, зарождающейся приятной монотонности и драгоценного тепла от вестей, присланных близкими людьми. Они полностью, без остатка растворились в повседневных заботах поселения, принимая на себя новые обязанности и щедро делясь накопленным опытом. Взамен они получали не меньше — искреннее принятие и заботу. Но постоянное нахождение на одном месте гулко отзывалось в груди знакомым, почти позабытым чувством привязанности, отчего сердце невольно сжималось, страшась однажды вновь испытать горечь потери. Даже гора Луаньцзан, преобразившаяся до неузнаваемости, не позволяла окончательно стереть тени прошлого — горестные образы всё еще порой всплывали перед глазами, как круги на темной воде. Теперь же, покинув деревню, они всё чаще слышали обрывки разговоров в придорожных тавернах, на оживленных рыночных площадях и постоялых дворах. Люди менялись. Вековой страх перед ведьмами уступал место уважению. Их помощь принимали с благодарностью, а не с содроганием. С каждым таким разом сердца супругов наполнялись тихим торжеством за тот новый мир, который они по крупицам пытались выстроить общими усилиями. То, что на протяжении столетий не удавалось ни одному правителю, наконец воплощалось в реальность, принося на эти исстрадавшиеся земли мир и долгожданное равноправие. Новый город встретил их многоголосым шумом толпы. Этот шум приносил с собой мысли, которые теперь высказывались свободно — на них больше не могли повлиять ядовитые россказни министров или древние предрассудки. Люди верили тому, что видели своими глазами, а не тому, что им пытались внушить. Рынок кипел и гудел, подобно потревоженному улью. Солнце, уже не обжигающее, а ласковое, приятно грело плечи, а в прозрачном воздухе плыл густой, сладкий аромат сушеных яблок, печеного картофеля и только что вынутого из печи хлеба. Вэй Ин неспешно шла между торговыми рядами, с живым, почти детским любопытством разглядывая разложенные товары. На ней было привычное черно-красное платье, и лишь алая лента в волосах — единственное яркое, пульсирующее пятно в толпе — задорно трепетала на ветру, вторя ритму ее сердца. Лань Чжань следовал за ней на полшага позади — эта дистанция была привычной, выверенной годами совместных странствий. Несмотря на простоту его одежд из грубой ткани, в безупречной осанке и каждом скупом движении всё еще безошибочно угадывалось благородное происхождение, которое невозможно скрыть никаким неброским одеянием. Он удивительно ловко, словно тень, сливался с пестрой, шумной толпой, однако его внимательный взгляд, холодный и острый, неустанно сканировал окружающее пространство. Он замечал каждое резкое движение, каждый подозрительный жест, готовый в любое мгновение встать несокрушимой стеной на защиту своей жены. Возле лотка, заваленного крепкими кочанами капусты и яркой морковью, двое мужчин средних лет вели бурный спор, размахивая руками и невольно привлекая внимание прохожих. — ...говорю тебе, путь через перевал неподалеку теперь снова открыт! — Громко пробасил торговец, вытирая пот со лба. — Да быть того не может! — Вскинул брови второй, недоверчиво качая головой. — Там же год назад такой обвал случился, что полгоры сползло. Путь отрезало наглухо, бедолагам приходилось делать огромный крюк в три дня пути. — Вот именно! — Подхватил первый. — Но на днях там видели несколько неместных. Рассказывают, они расчистили завалы так легко, будто это были не глыбы камня, а речная галька. Поговаривают, это те самые из поселения ведьм, что уже который год живут у подножия Луаньцзан. Староста соседней деревни, совсем отчаявшись, сам пошел к ним на поклон, просил о помощи. И ведь не отказали! Несмотря на всё то зло, что люди им чинили раньше. Говорят, они не только дорогу открыли, но и с землей помогли — теперь там такие урожаи, каких и в лучшие годы не видели. — Раньше их бы сразу убить попытались. — Задумчиво протянул его собеседник. — А теперь вот, гляди, сами к ним за спасением бежим. Видать, Император мудро рассудил, когда позволил им собраться вместе. Мы сами с такой бедой бы не справились. Стоит нам всем призадуматься... они ведь не мстят, зла не держат. А нам всё твердили, что страшнее ведьмы ни одной темной твари нет. Усянь невольно опустила голову, пряча лицо за длинными смоляными прядями волос, чтобы скрыть вспыхнувшие чувства. Пять лет назад она не смела и мечтать не могла, что о ведьмах будут говорить так — без капли прежней ненависти, пусть и с легким налетом суеверного трепета, но с искренним уважением. В груди разлилось щемящее тепло, смешанное с горькой радостью за признание, полученное столь дорогой ценой. Позже, когда солнце начало клониться к горизонту, отбрасывая на пыльные улицы длинные, ломаные тени, они зашли в небольшую таверну. Внутри было душно от запахов пряной еды и дешевого вина. За соседним столом трое ремесленников в потертых жилетах из толстой кожи шумно распивали вино, их голоса разносились по всему залу. — ...да не поверю я никогда, чтобы он вот так всё бросил! — Один из них, совсем молодой парень с разгоряченным лицом, с силой ударил кулаком по столу, отчего капли вина брызнули на дерево. — Ты только вдумайся: роскошный дворец, сундуки золота, толпы слуг... И променять это великолепие на дорожную пыль и ночевки под открытым небом? Из-за какой-то девки?! — Не просто из-за девки, дурень. — Осадил его старший, неторопливо вытирая пышные усы. — Говорят, она не простая смертная — всеми стихиями повелевает, и даже древние духи склоняются перед ней. Видел я одну такую прошлым летом... Застряли мы тогда в глухом лесу, колесо у телеги в щепки разлетелось, а ночь выдалась — хоть глаз выколи, и волки кругом воют. И вдруг вышла она к нам из чащи. Красивая — дух захватывает, глаза в темноте будто два призрачных самоцвета. Просто пальцем щелкнула — и хворост в костре сам собой вспыхнул. Да так ярко, так жарко, что хищники вмиг разбежались. Не сидел бы я сейчас здесь с вами, если бы не она. — Мужчина на мгновение замолчал, а его взгляд подёрнулся дымкой воспоминаний. — Только вот не одна она была, а с юношей. Молчаливый, точно каменное изваяние, но статный, а глаза — чистое золото. И смотрел он на нее так... будто она самая редкая драгоценность во всем мире. Просидели они с нами у костра до самого рассвета. Она всё вопросами нас сыпала, про жизнь нашу простую выведывала. Мы глаз от нее оторвать не могли — каждая черта лица будто сиянием изнутри подсвечена была. Но стоило на ее спутника взгляд перевести, как по спине мороз пробегал, настолько он был суров и велик в своем молчании. Наверняка это они и были... Те самые, о ком легенды слагают. — И что, неужто совсем не страшно было? — Подал голос третий, боязливо оглядываясь по сторонам, словно ожидая увидеть призраков прямо в освещенном зале таверны. — А чего бояться? — Мужчина махнул рукой, лицо его озарилось доброй улыбкой. — Она смеялась так звонко, чисто. Даже яблоками нас угостила, сладкими, будто чистый мед. Жизни нам спасла, вот что главное. Человек она, такой же, как мы с вами, только с даром особым. Да и другие такие же. Сестра моя рассказывала, как в их краях река совсем пересохла, одни камни голые остались. Так ведьмы пришли, что-то пошептали, и вода вернулась, да еще чище прежней стала. Император наш — человек мудрый, правильное решение принял, объединив их. Да и Великий Принц которого в наших землях называют неприступным, не выбрал бы себе в спутницы абы кого. Вэй Ин медленно пригубила горячий чай, пряча за краем чашки лукавую, едва заметную улыбку. Из-под полуопущенных ресниц она искоса взглянула на мужа. Второй Нефрит сидел неподвижно, его лицо оставалось бесстрастным и холодным, точно скала, высеченная из белого нефрита. Однако она кожей чувствовала тот пылающий, ревностный взгляд, которым он на долю секунды одарил говоривших мужчин. Эта скрытая буря в его глазах всегда вызывала в её душе невольный трепет. Ей до глубины души нравилось то, как обыденно и легко люди начали рассуждать о вещах, которые еще несколько лет назад считались проклятием или темными деяниями. Сердце наполнялось гордостью, но сквозь эту радость всё чаще просачивалась тонкая, щемящая грусть разлуки с родными краями, пульсируя где-то под ребрами навязчивой болью. Время в пути ускользало, словно сухой песок сквозь сжатые пальцы. Совсем недавно они вдыхали пыль и ароматы шумного города, а теперь новые тропы привели их к уединенному домику, приютившемуся на самом краю обрыва. Природа здесь дышала суровым величием. Массивные скалы, густо поросшие изумрудным мхом, подпирали бесконечное небо, которое в сумерках казалось настолько близким, что чудилось — протяни руку, и коснешься холодных мерцающих звезд. Усянь сидела у широкого открытого окна, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Колючий горный воздух нещадно трепал её длинные волосы, забирался под одежды, но она словно не замечала холода. Она ощущала глухую вибрацию камней, тревожный шепот лесов в далекой долине и тяжелый гул подземных рек, пробивающих себе путь. Весь мир пел ей свои тайные, извечные песни, но её собственный взгляд был неотрывно устремлен в ту сторону, где за бесконечным горизонтом остались близкие сердцу люди. В её глазах, обычно искрящихся лукавством и жаждой жизни, застыла прозрачная, звенящая тоска. Это была глубокая печаль по дому, по родным голосам, которые с каждым годом звучали в памяти всё тише, словно затихающее эхо. Она вспоминала смех сестёр, густой запах лотосов на пруду и тихие вечера в семейном саду. Пять лет… Достаточный срок для того, чтобы привыкнуть к дороге, но слишком малый, чтобы перестать чувствовать себя лепестком, оторванным от родного стебля. Комната, залитая густым, кроваво-багряным светом заката, вдруг показалась ей невыносимо тесной, несмотря на необъятный простор, открывавшийся за окном. Яблочко дремал неподалеку, лишь изредка приоткрывая зоркий глаз. Сокол тонко чувствовал состояние своей хозяйки, следя за причудливой игрой теней на полу легким поворотом головы, но даже его преданность не могла заполнить ту пустоту, что разрасталась в её груди. Дверь тихо, почти бесшумно скрипнула. Хангуан-Цзюнь вошел в комнату, и само пространство вокруг словно успокоилось, наполнившись его мощной и тихой энергией. Он замер у порога, глядя на её тонкий, хрупкий силуэт, очерченный золотистым контуром уходящего солнца. Его любящее сердце всегда безошибочно улавливало малейшую тень её настроения, каждый вздох. Он видел, как она непроизвольно сжимается, пытаясь спрятать, удержать в себе эту разъедающую тоску, и это знание отозвалось в нём глухой, тягучей болью. Услышав знакомые шаги, ведьма вздрогнула. Быстрым, почти неуловимым движением она смахнула непрошеную слезу, маскируя жест — будто просто поправляет выбившуюся прядь. Она обернулась к нему, натягивая на лицо привычную, хорошо знакомую ему маску беззаботности. — Лань Чжань! — Её голос на мгновение дрогнул, словно натянутая струна, но она тут же заставила его зазвучать звонче. — Ты уже вернулся? А я тут… смотрела на горы. Знаешь, они здесь совсем не такие, как… — Вэй Ин запнулась на полуслове, отводя взгляд в сторону, где острые пики тонули в сизой предсумеречной дымке. — Я просто залюбовалась и начала размышлять, куда нам стоит отправиться после. Может, к морю? Мы там всего раз были. Что думаешь? Она говорила быстро, слова срывались с губ короткими выдохами — так она пыталась скрыть внезапную уязвимость. Ей было неловко перед ним за свою слабость, ведь они сами выбрали этот путь. Усянь меньше всего хотела, чтобы он видел тень сожаления в её глазах, которого на самом деле не было — была лишь тихая, бесконечная человеческая тоска по дому, разливающаяся в груди вязким теплом. Ванцзи не произнес ни слова. Шаги по деревянному полу были почти невесомыми, но она чувствовала его приближение кожей. Он подошел вплотную и присел рядом на подоконник, заполняя собой всё её поле зрения, вытесняя своим присутствием промозглый холод и подступающее одиночество. Его взгляд, глубокий и спокойный, был полон такой безграничной преданности, что заготовленные оправдания Жрицы Духов рассыпались, прежде чем она успела их произнести. Он не стал спрашивать. Лишь плавно подался вперед и мягко, но уверенно накрыл её губы своими. Это был поцелуй, в котором без следа растворились все её страхи и та ложь, которой она пыталась обмануть саму себя. Вэй Ин сначала замерла, а пальцы судорожно вцепились в безупречно белые одежды, но уже через мгновение она почувствовала, как ледяное напряжение покидает её. Она закрыла глаза и мысленно улыбнулась, впитывая вкус его любви — надежный и бесконечно теплый. Лань Чжань всегда чувствовал, когда слова становятся лишними. Его молчаливая забота была тем самым домом, который теперь всегда оставался с ней, по каким бы тропам они ни бродили. Март в этом году выдался капризным. Он дышал в лицо сырым холодом и тяжелым запахом пробуждающейся, еще не согретой земли. Лес вокруг маленького озера застыл в ожидании: тонкие деревья с ветками, едва тронутыми первым пушком почек, сиротливо дрожали под порывами резкого ветра. Воздух, пропитанный ароматом талого снега и прелой хвои, обычно бодрил ведьму, даря чувство свободы, но сегодня он казался слишком колючим. Она лишь плотнее куталась в тяжелую черную накидку с алой каймой, пытаясь сохранить остатки внутреннего тепла. Усянь смотрела на воду — зеркало озера было темным, почти черным. Оно еще не успело впитать в себя весеннюю лазурь неба и выглядело затаившимся, хранящим свои тайны в глубине. Внутри неё самой тоже пробуждалось нечто сокровенное. Поначалу она списывала это на обычную дорожную усталость или капризы переменчивой погоды. Но за последние два месяца мир вокруг незаметно изменился. Сначала привычное, любимое вино стало казаться слишком терпким, почти невыносимо горьким на языке. Потом утренние туманы, стелющиеся над землей, начали вызывать странную, ватную слабость в ногах, а сон сделался таким глубоким и вязким, что даже родной голос мужа не всегда мог вытянуть её из этого оцепенения с первого раза. Она чувствовала, как внутри её тела, где-то в самой сокровенной тишине, зародился новый ритм. Это было похоже на едва уловимое эхо, на крохотный огонек, который еще не давал тепла, но уже требовал защиты. Второй Нефрит в это время занимался костром. Его движения, как и всегда, оставались безупречно изящными, лишенными суеты и исполненными внутреннего спокойствия. Он подкладывал сухие ветви, и языки пламени, облизывая дерево, отбрасывали теплые блики на его бледное, словно высеченное из нефрита лицо, смягчая строгие линии профиля. Почувствовав на себе её долгий, непривычно притихший взгляд, Великий Принц медленно обернулся. — Вэй Ин… — Его голос прозвучал низко, бархатистой вибрацией отозвавшись в прохладном вечернем воздухе. В этом коротком зове не было вопроса — лишь бесконечная, осязаемая забота. Его шаги по мягкой земле были почти бесшумными, но для неё они звучали как самый желанный ритм во всем мире. Когда его ладони осторожно, почти невесомо легли на её талию, а широкая грудь коснулась спины, ведьма невольно вздрогнула от неожиданной остроты чувств. Но тут же расслабилась, доверчиво откидывая голову ему на плечо. От юного дракона исходило ровное, надежное тепло, пахнущее сандалом — единственный аромат, который теперь приносил ей истинный покой и умиротворение. Он обнял её крепче, словно пытаясь укрыть собой, и уткнулся носом в макушку, вдыхая едва уловимый, родной запах лотосов. Они стояли, наблюдая как темнеющий горизонт окончательно стирает границы между небом и землей, а зеркало озера окрашивается в глубокие чернильные тона. Усянь медленно накрыла его ладони своими. Её пальцы дрожали, когда она плавно опустила его руки чуть ниже, к своему животу, и замерла. Она чувствовала, как под её ладонями мгновенно напряглись его длинные пальцы. — Лань Чжань. — Она улыбнулась, и на этот раз в её улыбке не осталось ни капли прежней тоски. Только чистый, звенящий свет, способный разогнать любую тьму. — Кажется, наш путь скоро станет чуть сложнее. Но знаешь… я никогда еще не была так счастлива. Ванцзи замер, боясь даже дышать. Весь мир для него сузился до этой единственной точки — до тепла её тела под его руками и до оглушительного смысла слов, сорвавшихся с нежных губ. На мгновение его дыхание прервалось, сердце пропустило удар. Тот, кто привык просчитывать каждый шаг и хранить ледяную невозмутимость в любой битве, сейчас почувствовал, как почва уходит из-под ног. Это не напоминало падение в бездну — скорее, стремительный, захватывающий дух полет. Его объятия не ослабли, но стали иными — благоговейными, трепетными. Он осторожно развернул её к себе, бережно придерживая за плечи. В его обычно бесстрастных светлых глазах, ведьма увидела настоящую бурю: ошеломление, которое бывает лишь при встрече с истинным чудом, и безграничную, бездонную любовь, смешанную с тихим, сияющим счастьем. — Вэй Ин... — Выдохнул он, и в этом имени сейчас заключалось всё. Его пальцы коснулись её лица, нежно, едва касаясь, очертили скулы, словно он проверял, не соткано ли это мгновение из тумана и снов. Уголки его губ дрогнули, складываясь в ту редкую, едва заметную улыбку, которая предназначалась только ей одной. — Правда? — Его голос, обычно твердый и непоколебимый, сейчас звучал хрипло, надломлено, наполненный таким восторгом и неверием, которые он больше не мог — да и не хотел — скрывать. — Правда. — Едва слышно прошептала она. — Думаю, где-то около двух месяцев… Хангуан-Цзюнь медленно закрыл глаза, словно стараясь запечатлеть этот миг в вечности, и прижался своим лбом к её. Усянь почувствовала, как по его сильному телу прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Он выдохнул — глубоко, прерывисто, — и в этом жесте было столько облегчения и бесконечного покоя, какого она не видела в нем за все годы их знакомства. Он снова обнял её — жадно, почти отчаянно, но с осторожностью, пряча лицо в изгибе шеи. Тепло его дыхания на коже обожгло её сильнее, чем пламя костра. В этот миг Лань Чжань чувствовал в себе мощь перевернуть горы, остановить течение рек и закрыть собой всё небо, лишь бы защитить этот крошечный, едва теплящийся огонек жизни, который она ему подарила. Когда-то, в тишине холодных покоев дворца, он даже не смел мечтать о браке, а о ребенке — тем более. В его памяти жили лишь смутные, ускользающие отголоски родительского тепла, обрывки образов за заснеженной дверью. Он считал себя недостойным столь бесценного дара судьбы, но встреча с невероятной девушкой перевернула его мир. Теперь он не узнавал самого себя в этом ошеломляющем счастье. Чувство жгучей благодарности и священного трепета переполнило его. Великий Принц медленно, почти благоговейно, опустился на колени перед ней, прямо на влажную землю. Его пальцы, способные на мертвую хватку в бою и безупречную игру на гуцине, теперь заметно дрожали. Он замер, боясь причинить ей малейший вред даже случайным касанием. Осторожно, как к величайшей святыне, он прикоснулся лбом к её животу под слоями черной ткани. В наступившей звенящей тишине он слышал всё: приглушенный шум леса, мерный плеск озерной воды о берег и быстрое, взволнованное биение сердца своей жены. И среди этого многоголосья ему чудилось зарождение новой, еще робкой пульсации — их общего продолжения, рожденного из долгой боли, обретенной свободы и бесконечной любви. Ведьма нежно запустила пальцы в его темные волосы, чуть спутавшиеся от резкого ветра, и принялась ласково, успокаивающе поглаживать его затылок. Весь остальной мир перестал существовать. Стены Облачных Глубин, пыль пройденных дорог, тени прошлого — всё исчезло в тумане. Остались только они двое, холодная весенняя ночь и эта маленькая искра жизни, сокрытая между ними. — Я защищу вас. — Произнес он в мягкую ткань её одежд. Его голос звучал глухо, надтреснуто, но в нем была такая сокрушительная мощь, что не оставалось сомнений: это не просто клятва. Это истина, вросшая в его кости, ставшая его новым, единственным смыслом. — Всегда. Вэй Ин тихо, по-доброму рассмеялась, и этот чистый, искренний звук показался ему прекраснее всего, что он слышал за пять лет их странствий. Она знала — он исполнит это обещание, даже если ему придется вступить в схватку с самой судьбой. Зябкость весны уступила место летнему теплу, и столица замерла в душном предвкушении июньского зноя. Воздух, пропитанный ароматами пряностей и пыли, казался густым. Улицы уже начали расцветать бумажными фонариками и яркими лентами в честь грядущего празднества, но в покоях Императрицы царила прохладная, почти застывшая тишина. Ваньинь стояла у панорамного окна, украшенного тонким резным плетением узоров. Её пальцы, привыкшие к тяжести меча и рукояти Цзыдяня, сейчас нервно, неосознанно перебирали расшитый край широкого шелкового пояса. Взгляд её был устремлен вдаль, где за крышами дворца расстилалось бесконечное небо. — Навевает воспоминания. — Произнес Сичэнь, мягко входя в их спальню. Его присутствие, как всегда, принесло с собой успокаивающий запах сандала и надежное, обволакивающее тепло. Цзян Чэн горько улыбнулась, так и не обернувшись, лишь её плечи едва заметно дрогнули под тяжелым шелком одеяний. — Это было словно вчера… — Негромко произнесла она и прикрыла глаза, позволяя течению памяти увлечь себя. — Мы с Вэй Ин сбежали из дворца, нарушая все мыслимые и немыслимые правила. А когда эта несносная девчонка, ни секунды не колеблясь, спрыгнула с высокого балкона прямо в оживленную улицу, я… Перед её внутренним взором мгновенно ожила та далекая ночь: бурлящее море разноцветных огней, крики уличных торговцев и внезапная, выбивающая почву из-под ног встреча с двумя статными юношами в белых одеждах. Тогда они позволили себе сбросить тяжкий груз титулов, просто быть собой, отдаваясь краткой свободе и неожиданному дару, который свел их пути в пестром вихре торжества. Людская толпа, плотная и неуправляемая, словно живой океан, подхватила их, разделяя и разводя в разные стороны. Ваньинь тогда осталась с Сичэнем, а Усянь — с Ванцзи. Именно в ту ночь, среди мягкого блеска бумажных фонариков, между ними зародилось то хрупкое и неистовое чувство, которое позже переросло в нечто гораздо большее, чем случайное знакомство. Хотя, если быть честной, все четверо еще при первой встрече прониклись необъяснимым трепетом и жадным интересом друг к другу. Вспомнив звонкий, рассыпающийся серебром смех младшей сестры, Императрица вдруг почувствовала, как к горлу подкатил болезненный ком. Она резко, почти судорожно прижала ладонь к животу. Этот жест был инстинктивным, защитным — попыткой уберечь самое сокровенное. — Она бы сейчас не замолкала ни на минуту. — Прошептала она, и её плечи, обтянутые дорогим шелком, едва заметно дрогнули от подступивших слез. Первый Нефрит молча обнял её со спины, окутывая своим спокойствием. Он разделял её тихую тоску по близким, стараясь своим теплом отвлечь супругу от гнетущих мыслей. Это был далеко не первый летний фестиваль, который они встречали без Посланника Небес и Жрицы Духов, но именно в этом году их отсутствие ощущалось как открытая рана. Цзэу-Цзюнь всем сердцем желал, чтобы этот праздник стал последним, когда не вся семья в сборе. Он физически ощущал её подавленность, тоску по сестре, которая сейчас была бесконечно далеко, даже не подозревая, что в столицы уже зародилась новая, крошечная жизнь. Сичэнь до мельчайших подробностей помнит, тот момент, когда узнал об этом. Ему так отчаянно хотелось немедленно поделиться этой вестью с братом, заручиться молчаливой, но твердой поддержкой и увидеть в его глазах искреннее счастье. Это случилось в тот день, когда Цзян Чэн вернулась с тренировочного поля. Её лицо было пугающе бледным, а дыхание — рваным и прерывистым. Она вошла в его кабинет, плотно закрывая за собой тяжелые двери и долго стояла, бессильно прислонившись к ним спиной. Лань Хуань тут же вскочил, в его голове вихрем пронеслись самые страшные мысли. Она, чья воля всегда была тверже закаленной стали, на мгновение пошатнулась, пытаясь сделать шаг навстречу. Лишь молниеносная реакция мужа помогла устоять на ногах. Её лицо стало пепельно-серым, а ладони — пугающе, мертвенно холодными. Взволнованный до предела, Император не пожелал слушать никаких возражений о «простой усталости». Он легко подхватил супругу на руки, словно она ничего не весила, и перенес в их покои, распорядившись позвать Вэнь Цин. Целительница вошла стремительно, заполнив комнату терпким, горьковатым ароматом сушеных трав. Она не тратила драгоценное время на пустые церемонии. Пока Первый Нефрит мерил шагами комнату, едва сдерживая мелкую дрожь в пальцах, Вэнь Цин сосредоточенно замерла, прижав пальцы к запястью Ваньинь. Тишина в покоях стала почти осязаемой, тяжелой и густой, давящей на плечи невидимым грузом. Наконец, целительница отстранилась. Её взгляд, обычно суровый и холодный, как лед, на мгновение дрогнул и потеплел. — С Императрицей всё хорошо, Ваше Величество. — Ровным голосом начала целительница. Цзэу-Цзюнь выдохнул, чувствуя, как невидимая тяжесть, давившая на грудь последние часы, наконец отступает. Напряжение в плечах сменилось приятной слабостью, но следующее уточнение заставило его сердце пропустить удар и замереть в тревожном ожидании. — Однако любые нагрузки теперь придется исключить. — Строго продолжила Вэнь Цин, поправляя складки своих одежд. — Тренировки и поездки верхом отныне под строгим запретом. Цзян Чэн резко вскинула голову, нахмурившись, и уже собиралась возразить, но целительница опередила её, глядя прямо в глаза: — Вам нужно беречь не только себя. Внутри вас зародилась новая жизнь. Вы беременны. Срок еще совсем небольшой, но дитя требует покоя, а не звона мечей. Слова Вэнь Цин упали в застывшую тишину покоев, словно драгоценные камни, брошенные в глубокий, чистый колодец. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, пропитавшись ароматом целебных трав и застывшим мгновением. Ваньинь замерла, её рука непроизвольно, ведомая лишь инстинктом, скользнула на живот, едва касаясь ткани платья. Она смотрела на целительницу с нескрываемым, ошеломляющим потрясением. В её обычно строгом взгляде вдруг отразилось чистое, первозданное счастье, яркое и хрупкое, как первый луч солнца после долгой зимы. Лань Хуань почувствовал, как мир вокруг него на мгновение потерял очертания, превратившись в размытое марево. Существовала только она. Он медленно подошел к жене и опустился на колени прямо у края постели. Не обращая внимания на то, что они не одни, он бережно накрыл её ладони, согревая их теплом своих рук. Вэнь Цин, понимающе кивнув и едва заметно улыбнувшись уголками губ, тихо покинула комнату. — Цзян Чэн... — Выдохнул он. Его голос, всегда спокойный и глубокий, сейчас дрожал от переполняющего восторга, смешанного с невероятной нежностью. Сичэнь прижался лбом к её животу, прикрыв глаза. Его захлестнула волна счастья, настолько мощная и всепоглощающая, что она затмевала собой все государственные заботы. В этот миг для него существовала лишь эта крошечная искра жизни. Ваньинь не ответила сразу. Она замерла, глядя на его белоснежные одежды, расшитые облаками, что мягким шелком рассыпались по полу. В её глазах, обычно пылающих холодным, дисциплинированным огнем, отразилось смятение, которое стремительно сменилось глубоким, тихим покоем. Она медленно положила свои ладони поверх его рук, крепко сжимая длинные пальцы мужа, словно передавая ему часть своей силы и этой новой, пугающей, но прекрасной ответственности. В этом жесте было всё: негласное признание, робкая, сокровенная радость и тихая клятва. Отныне их жизнь принадлежала не только им двоим, но и тому будущему, что теперь билось под сердцем Императрицы, связывая их души крепче любых клятв. — А-Хуань... — Её голос прозвучал низко, с непривычной, обволакивающей мягкостью. Он поднял на неё взгляд, и в прозрачной глубине его глаз Цзян Чэн увидела такое безграничное, чистое обожание, что на мгновение ей стало трудно дышать от избытка чувств. А за окнами дворца жизнь продолжала свой бег. Столица в день летнего фестиваля напоминала ожившую сказку, искусно сотканную из золотого солнечного света и яркого шелка. Воздух дрожал от мелодичного перезвона колокольчиков, развешанных на карнизах каждого дома. Город благоухал дурманящей смесью жареных каштанов, терпкого персикового вина и прохладного аромата свежих лотосов, принесенных с озер. Стены домов утопали в пышных гирляндах из живых цветов, чьи нежные лепестки, подхваченные теплым ветром, медленно опадали на мостовые, устилая путь горожанам мягким ковром. Повсюду слышался радостный смех, и люди в толпе восторженно шептались о переменах, о долгожданном мире, который наконец-то перестал пахнуть горькой кровью и гарью пожарищ. На главной площади было не протолкнуться: человеческое море перекатывалось тяжелыми волнами, точно живой океан под золотыми лучами предзакатного солнца. Здесь, на специально возведенном возвышении, собрались те, чья воля и храбрость вершили историю последних пяти лет. Яньли стояла чуть в стороне, придерживаемая мужем. На ней было платье цвета утренней зари, сшитое из тончайшего шелка и расшитое жемчугом, который мерцал при каждом её вдохе. Четвертый месяц беременности уже мягко округлил её черты, придавая лицу особое, светящееся изнутри благородство. Цзысюань, чьи золотые одежды слепили глаза богатством вышивки, не сводил с супруги оберегающего взгляда. Его рука неизменно покоилась на её талии, чутко ловя малейшее колебание, готовая стать опорой в любую секунду. Рядом, воплощая собой саму незыблемость вековых традиций, замерли Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань. Мадам Юй была великолепна: её фиолетовый наряд, расшитый серебряными нитями, напоминал грозовое небо, прорезанное молниями. Герцог, облаченный в глубокие сумеречные тона, казался её тихим отражением. Его наряд цвета ночной фиалки был лишен резких узоров, а едва заметная серебряная вышивка лотосов на рукавах лишь подчеркивала благородную сдержанность мужчины. Однако её взгляд, прежде холодный и острый, как лезвие, теперь заметно смягчался, когда она смотрела на сына. Маленький А-Сюэ, которому уже исполнилось пять лет, стоял между родителями. Мальчик, статный и непривычно серьезный для своего возраста, в миниатюрном наряде светло-лилового цвета, с живым любопытством разглядывал бесконечный калейдоскоп лиц и одежд внизу. Он крепко держал отца за руку, но в его прямой осанке и гордо поднятой голове уже безошибочно угадывалась мощь и достоинство будущего герцога. На самом краю помоста, многотысячной толпой, стояли Сичэнь и Ваньинь. Их императорские облачения казались неземными, почти призрачными в своей безупречности. Первый Нефрит предстал в многослойном наряде цвета предутреннего неба, где нежная лазурь плавно переходила в глубокий пурпур подола. Золотые нити, вплетенные в шелк, складывались в узоры плывущих облаков, которые, казалось, оживали при каждом его движении. Цзян Чэн же воплощала само величие: её платье из пурпурной ткани было расшито золотыми лотосами, чьи лепестки переплетались с лазурными лентами, повторяющими рисунок на одеждах супруга. Широкие рукава наряда, расшитые золотом, мягко касались его ладони, в которой он бережно сжимал её пальцы, замыкая круг их неразрывного союза. Свет солнца, рассыпаясь в драгоценных камнях корон, создавал вокруг пары единое торжественное сияние, превращая их в живое воплощение гармонии. Цзэу-Цзюнь сделал размеренный шаг вперед, и над огромной площадью мгновенно воцарилась тишина. — Жители Империи! — Его голос, глубокий, властный и наполненный искренней силой, разнесся по площади. — Пять лет назад наши земли едва не поглотил хаос, порожденный алчностью Вэнь Жоханя и горечью несправедливости к тем, кто наделен иным даром. Но мы выстояли. Мы прошли через пепел и научились жить заново — люди и ведьмы, рука об руку, в священном союзе с духами, а не в вечном страхе перед ними. Сегодня — не просто летний фестиваль. Мы празднуем триумф жизни над смертью. И этот мир стал возможен лишь благодаря Посланнику Небес и Жрице Духов, что были готовы пожертвовать всем, чтобы мы могли стоять здесь сегодня. Ваньинь шагнула к мужу, ощущая на себе тысячи выжидающих взглядов. Её ладонь непроизвольно, почти инстинктивно легла на живот, скрытый за тяжелыми, расшитыми драгоценностями складками платья. Она посмотрела на народ, и её голос, обычно твердый и резкий, дрогнул от подступившей к горлу искренности: — И сегодня, в память о пережитом и в честь светлого будущего, мы хотим разделить с вами нашу радость. Империя ждет наследника! Площадь вздрогнула и буквально взорвалась оглушительным, ликующим криком. Тысячи рук вскинулись к небу, приветствуя долгожданную весть. Радостный гул нарастал, заполняя всё пространство между домами, но вдруг… крики начали стремительно затихать, сменяясь изумленным, трепетным шепотом. Люди внизу, подвластные какому-то невидимому велению, стали медленно расступаться. В самом центре толпы образовался широкий, торжественный коридор, ведущий от главной улицы прямо к подножию возвышения. В начале этого пути стояли двое. Великий Принц казался воплощением небесной чистоты и непоколебимой силы. Тяжелый шелк его белоснежных одежд ниспадал безупречными складками, а по подолу и широким рукавам струилась серебряная вышивка — искусная вязь облачных узоров, которая вспыхивала при каждом движении. Прозрачный верхний слой из тончайшего дымчатого шелка, расшитый жемчугом, создавал вокруг него едва уловимое мерцание. Он шел неспешно, его шаг был твердым и размеренным, а взгляд — ясным и устремленным только вперед. Его правая рука бережно, с неким благоговением приобнимала за талию жену, идущую с ним плечом к плечу. Усянь была ослепительна. Её ало-черный наряд казался сотканным из самой ночи и застывшего пламени: тяжелый шелк платья струился при каждом шаге, подобно потокам раскаленной лавы. Поверх темного подола, вторя серебряным облакам на одеждах супруга, рассыпалась тонкая вышивка из лунного серебра — крошечные лепестки лотосов, словно подхваченные тем же небесным вихрем. Широкий пояс, расшитый жемчугом и скрепленный изящной серебряной пряжкой, подчеркивал её стать, связывая воедино два столь противоположных образа. Длинная алая лента в волосах горела ярким, неукротимым всполохом. Она сияла той особенной красотой, которую дарует лишь полное осознание собственной силы и бесконечной любви. Но когда они подошли ближе, по площади, словно порыв ветра по верхушкам деревьев, пронесся единый, сдавленный вздох. Толпа ахнула. Сквозь искусные разрезы верхнего платья, подпоясанного под грудью, был отчетливо виден округлившийся, тяжелый живот. В её взгляде, направленном на застывшую от шока семью, не было больше ни капли былой тоски или горечи — только тихая, торжествующая радость. Императрица на возвышения ощутимо пошатнулась, её пальцы судорожно сжали ладонь мужа. Яньли, не в силах сдержать нахлынувших чувств, прижала ладони к губам, и из её глаз мгновенно хлынули слезы облегчения и счастья. Даже непоколебимая госпожа Юй на мгновение утратила свою легендарную невозмутимость. Маленький А-Сюэ, затаив дыхание, во все глаза смотрел на незнакомку, о которой слышал столько легенд. Лань Чжань и Вэй Ин остановились у самого подножия лестницы. В наступившей звенящей тишине она медленно подняла голову и улыбнулась — той самой открытой, лучезарной улыбкой, которую близкие не видели долгих пять лет. Второй Нефрит, чья фигура казалась высеченной из чистейшего горного хрусталя, не сводил с супруги нежного, почти собственнического взгляда, а его рука ни на секунду не покидала её талии. Они вернулись. Домой. Когда пара замерла, на площади воцарилась такая абсолютная тишина, что стал слышен лишь далекий трепет шёлковых знамён на ветру. Тысячи глаз — удивленных министров, суровых воинов и простых горожан — были прикованы к ним. Ядовитая ложь, которую придворные годами старались посеять в народе, утверждая, будто Хангуан-Цзюнь и его жена не признают новую власть, в это мгновение рассыпалась в прах. Юный дракон, чья осанка была безупречна и величественна, как выточенная из нефрита скала, первым нарушил молчание. Он сделал размеренный шаг вперед и торжественно склонил голову. Усянь, бережно придерживая рукой свой тяжёлый живот, плавно и грациозно склонилась рядом с ним. Их общий поклон был исполнен такого глубокого достоинства и искреннего почтения, что у многих присутствующих перехватило дыхание. — Приветствуем Императора и Императрицу. — Голос Ванцзи разнёсся над площадью, чистый, звучный и вибрирующий от скрытой силы. — Мы вернулись, чтобы засвидетельствовать своё почтение правящей чете и поздравить вас с великим благословением Небес. Пусть ваш наследник будет мудр, как его отец, и отважен, как его мать. Эти слова, произнесенные с безукоризненным соблюдением этикета, заставили замолчать даже самых ярых заговорщиков среди чиновников. Но затем официальная маска дрогнула. Взгляд Великого Принца встретился со взглядом брата, и лед церемоний мгновенно растаял, обнажая живое тепло. В светлых глазах Лань Чжаня отразилась такая глубокая, бездонная радость, которую он за всю свою жизнь мог подарить только одному человеку — Лань Хуаню. — Брат... — Негромко добавил он, и в этом коротком слове было заключено всё: и долгие годы разлуки, и облегчение от долгожданной встречи, и безмолвная гордость за то, каким великим правителем стал Сичэнь. Ответный жест правителей потряс толпу еще сильнее, чем само появление легендарной пары. Цзэу-Цзюнь и Ваньинь не остались стоять неподвижно, они синхронно, с глубоким и искренним уважением, склонили головы перед прибывшими, признавая в них не просто родственников, а спасителей этих земель. Видя, как сам Император и его гордая супруга кланяются Небесному посланнику и Жрице Духов, вся площадь, как один человек, опустилась на колени. Тысячи людей склонились в нижайшем поклоне, признавая величие тех, кто вернул им мир. — Ванцзи, Усянь... — Голос Первого Нефрита вибрировал от гулких, с трудом сдерживаемых чувств. — Ваше возвращение — это величайший дар для этого праздника. Империя вечно будет обязана вам самим своим существованием. — Он сделал паузу, обводя взглядом замершую площадь, чтобы каждое его слово отпечаталось в памяти подданных: — Вы рисковали жизнями, чтобы уничтожить кристалл. Вы очистили проклятую гору Луаньцзан от вековой скверны, превратив её из обители ужаса в оплот мира. Ваши долгие странствия принесли исцеление в самые далекие и забытые уголки наших земель. Цзян Чэн не выдержала первой. Её напускная строгость развеялась, как утренний туман над лотосовым прудом. Забыв о придворном этикете, она стремительно, едва не запутавшись в тяжелых юбках, сбежала по ступеням и заключила сестру в отчаянно крепкие объятия — настолько тесные, насколько это позволял округлившийся живот. — Глупая... — Едва слышно прошептала она в плечо Вэй Ин, безуспешно глотая горячие слезы. — Пять лет... Ты хоть представляешь, как я ждала? Как мы все ждали? И ты... ты снова умудрилась всех удивить! Ведьма тихо рассмеялась, утыкаясь носом в шею сестры и впитывая родной, до боли знакомый запах дома. В этот миг официальная часть праздника окончательно растворилась, уступая место живому человеческому счастью. К ним начали подходить остальные. Яньли и Цзысюань спустились следом, окутанные нежным сиянием своих светлых одежд. Старшая сестра, чьи глаза лучились мягким светом, осторожно коснулась живота Усянь. — А-Сянь... Какое счастье, что наши дети будут расти вместе. — Проговорила она, и её голос был подобен звону тонкого фарфора. Лань Цижэнь подошел к племянникам с неизменным достоинством. Он старался выглядеть суровым и невозмутимым, как того требовали правила, но его пальцы, когда он положил их на плечо Ванцзи, заметно дрожали от волнения. — С возвращением домой. — Коротко произнес он, внимательно оглядывая супругов. В его строгом взгляде читалось такое глубокое облегчение, словно многолетняя ледяная стена, сдерживавшая бурю, наконец рухнула, открыв путь весеннему теплу. Юй Цзыюань и Цзян Фэнмянь стояли чуть поодаль, наблюдая за семейным кругом. Госпожа Юй окинула младшую дочь внимательным, оценивающим взглядом, и на её губах, вечно сжатых в тонкую линию, промелькнула редкая, почти невозможная для неё одобрительная усмешка. — Похоже, все мои дочери словно сговорились решили разом осчастливить нас внуками. — Заметила она с характерной колкостью, в которой, однако, сквозила непривычная теплота. Маленький А-Сюэ с нескрываемым, детским восторгом смотрел на прекрасную девушку в алом. Он никогда не видел её раньше, но в его воображении она давно стала героиней волшебных сказок. Мальчик робко, едва касаясь пальцами, потянул её за край расшитого рукава. — Ты правда моя сестра? — Спросил он звонким, чистым голоском, в котором смешались страх и надежда. Усянь, превозмогая тяжесть в пояснице и не без помощи мужа, осторожно склонилась к нему, насколько позволял живот, и легонько щелкнула по крошечному носу: — Разумеется, мой маленький братик. И я очень хочу познакомиться с тобой поближе, ведь я так долго скучала по тебе Когда первая волна восторгов и слез немного утихла, Император поднял руку, подавая знак. В то же мгновение над площадью и вдоль всех улиц столицы зажглись тысячи бумажных фонариков. Каждая пара взяла в руки большой золотистый фонарик, чьи тонкие бумажные стенки трепетали от горячего дыхания свечи. Лань Чжань и Вэй Ин держали свой, и их пальцы переплелись на бамбуковом каркасе, передавая друг другу уверенность и тепло. Она на мгновение прикрыла веки, всем существом впитывая этот миг: ведьма чувствовала, как внутри неё мягко толкается новая жизнь, как мерно и спокойно дышит рядом любимый человек, и как вся её семья, наконец-то воссоединенная, стоит на этой залитой янтарным светом площади. По торжественному сигналу колокола тысячи фонариков одновременно взмыли в ночное небо, превращая иссиня-черный свод в бескрайнюю золотую реку. Люди внизу завороженно следили за их полетом, ощущая, как в груди расцветает робкое воодушевление. Духи предков милостиво приняли эти дары, услышали каждую молитву и различили каждый тихий шепот. Над Империей, впервые за долгие десятилетия томительного ожидания, воцарилась абсолютная, благословенная тишина, напоенная лишь сиянием далеких звезд и трепетным обещанием новой жизни. Позже зал Императорского дворца, озарённый теплым пламенем сотен свечей, наполнился приглушенным гулом голосов. После официального торжества самые близкие собрались здесь — в пространстве, защищённом от посторонних глаз. Воздух благоухал успокаивающим сандалом и терпким ароматом свежезаваренного чая, но сильнее всего здесь ощущалось почти осязаемое тепло истинного дома. Ваньинь, несмотря на тяжесть своего платья и строгие наставления Вэнь Цин беречь силы, никак не могла усидеть на месте. Она мерила шагами пространство, и её пурпурные одежды гневно шуршали при каждом резком повороте. — Пять лет! — Она всплеснула руками, оборачиваясь к младшей сестре, в её голосе смешались возмущение и затаенная боль. — Вы просто растворились в воздухе. Когда в ту ночь на Луаньцзан скверна наконец отступила, и гора преобразилась, мы трижды посылали туда поисковые отряды. Мы не знали, что и думать! Там не было ни души, ни единого следа… и ни одного тела… — Она осеклась на полуслове, не решаясь произнести вслух те страшные догадки, что терзали её первые полгода. Те месяцы до долгожданного письма пропитались ядом неизвестности, который капля за каплей разъедал душу тревогой за дорогих людей. Сичэнь с понимающей улыбкой бережно приобнял жену, безмолвным жестом приглашая её занять место рядом. В его глазах светилось такое безграничное обожание, что вся тревога Императрицы мгновенно отступила. — Главное, что они здесь, А-Чэн. — Тихо произнес он, накрывая её ладонь своей. Разумеется, он разделял её чувства. Те годы стали для него суровым испытанием, а затянувшаяся разлука с братом тянущей болью отдавалась в самой глубине души. Усянь, уютно полулежа на мягких подушках подле Второго Нефрита, лукаво прищурилась, глядя на сестру. Тонкая алая лента в её волосах чуть подрагивала от сдерживаемого смеха, а в глазах плясали искорки прежнего озорства, пускай и с легкой тенью грусти. — Мы не могли вернуться сразу, ты и сама это прекрасно понимаешь. — Мягко ответила она. — К тому же множество людей нуждалось в нашей помощи и защите, а это требовало времени. Зато посмотри, как всё изменилось! В этот момент тяжелые резные двери в дальнем конце зала бесшумно приоткрылись, и в помещение, словно две золотистые тени, скользнули грациозные существа. Это были сервалы — величественные кошки с невероятно длинными лапами и чуткими, украшенными кисточками ушами. Юн, любимец Хангуан-Цзюня, уверенно и гордо направился к своему хозяину, в то время как Роу, мягко ступая по ковру и с любопытством рассматривая вернувшихся, подошла к Императрице, грациозно склонив голову набок. Юн, игнорируя всех остальных присутствующих, подошел вплотную к ведьме. В его движениях сквозило почтительное узнавание. Зверь издал короткий, вибрирующий звук, похожий на глубокое, утробное мурлыканье, и осторожно, с какой-то особенной чуткостью, ткнулся влажным носом в её округлившийся живот сквозь плотный ало-черный шелк. Замерев на мгновение, он словно прислушивался к едва уловимому биению новой жизни, скрытой внутри, а затем ласково и преданно потерся головой о раскрытую ладонь Вэй Ин. — Ох, я тоже по тебе соскучилась! — Усянь просияла, чувствуя под пальцами густую, чуть жестковатую шерсть. — Лань Чжань, твой верный Юн, кажется, решил, что я нуждаюсь в его личной охране. Или он просто истосковался по моим почесываниям за ушком? Великий Принц, чья рука продолжала оберегающе покоиться на талии жены, перевел взгляд на питомца. В его светлых глазах, обычно бесстрастных, промелькнуло теплое одобрение. — Он чувствует новую жизнь. — Негромко ответил он, и в его голосе прозвучала едва заметная гордость. — Похоже на то. — Вэй Ин ласково потянула сервала к себе, и тот с готовностью уложил тяжелую, пятнистую голову ей на колени, довольно прикрыв глаза. — Рассчитываю на тебя: когда малыши появятся на свет, нам точно не обойтись без твоей помощи. В зале мгновенно воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивает фитиль в одной из свечей. Все присутствующие замерли, не мигая глядя на расслабленную, утопающую в подушках Жрицу Духов. Только спустя минуту этой звенящей паузы Усянь, оторвавшись от поглаживания сервала, подняла на родных вопросительный и немного лукавый взгляд. — Вы чего все так притихли? — Ты сказала... малыши? — Хуайсан первой обрела дар речи. Она во все глаза смотрела на подругу, выглядывая из-за веера, который едва прикрывал её изумлённое лицо. — Ой, а мы им разве еще не сказали? — Ведьма невинно захлопала ресницами и обернулась к мужу. — Еще нет. — Коротко отозвался юный дракон, и уголки его губ едва заметно дрогнули в улыбке. — Ну тогда... — Усянь снова повернулась к семье, и её лицо осветилось радостью. — У нас будет двойня. Я сама чувствую, что с ними всё хорошо, они крепкие и шумные, но Лань Чжань настоял на твоем осмотре. — Она перевела взгляд на Вэнь Цин. — Представляешь? Совсем не верит своей жене, да и себе, похоже, перестал доверять от волнения! — Притворно возмущалась она, хотя в её голосе слышалась лишь нежность. — Не волнуйся. Это семейное. — Отозвалась целительница, и на её строгом лице проступила тень понимающей улыбки, вспоминая разговоры с Первым Нефритом. — По своему долгому опыту скажу: все по-настоящему любящие мужчины становятся такими «неверующими», когда речь заходит о безопасности их сокровищ. Мужчины в зале почти синхронно хмыкнули, скрывая легкое смущение. В этот миг каждый из них еще крепче и нежнее притянули к себе своих возлюбленных, окутывая их абсолютным покоем, безмолвной заботой и той бесконечной любовью, что когда-то помогла им всем выстоять в темноте. Зал наполнился оживленными рассказами, и в этом многоголосии чувствовалось, как сильно преобразилась Империя за время их отсутствия. Не Минцзюэ, чей суровый нрав прежде внушал трепет, заметно смягчился. Его взгляд, некогда подобный удару сабли теперь неотрывно и тепло следовал за каждым движением его супруги, Вэнь Цин. Сама целительница сохраняла привычную профессиональную строгость, но в уголках её глаз таилась лучистая нежность. Рядом Не Хуайсан, кокетливо прячась за расписным веером, то и дело обменивалась многозначительными взглядами с Вэнь Нином. За годы совместных трудов и тихих вечеров они узнали друг друга настолько, что Хуайсан уже всерьез подумывала о том, чтобы самой сделать предложение — ведь казалось почти невозможным, что вечно смущающийся Цюньлин когда-нибудь решится на этот шаг первым. Мадам Юй, наблюдавшая за любопытством в глазах сына, легонько провела ладонью по его макушке, направляя мальчика вперед: — А-Сюэ, подойди ближе. Познакомься со своей третьей сестрой. О ней ты слышал больше легенд и сказок, чем о самих божествах. Мальчик робко, перебирая пальцами край своих маленьких одежд, подошел к Вэй Ин. Та тихо, по-доброму фыркнула и буквально просияла. Её глаза наполнились нескрываемой любовью к младшему брату. — Ой, посмотрите, какой статный господин! — Она потянулась, желая потрепать его по густым темным волосам, и уже подалась вперед, чтобы подхватить ребенка на руки, но юный дракон среагировал мгновенно. Его пальцы мягко, но решительно сомкнулись на её запястье, удерживая от порыва. — Тебе нельзя поднимать тяжести. — Произнес он тем самым тоном, который не допускал ни тени возражения. Прежде чем ведьма успела вскинуть брови для возмущения, Лань Чжань сам подхватил А-Сюэ и бережно усадил его рядом с ними на мягкие подушки. Мальчик завороженно смотрел на «величественного» Хангуан-Цзюня — тот, кого он привык видеть лишь на картинах, сейчас выглядел по-настоящему родным и близким. Лань Цижэнь, медленно поглаживая свою бороду, наблюдал за этой идиллией. Его былые тревоги окончательно сменились глубоким, тихим спокойствием. Глядя на племянников и их сияющих жен, он чувствовал, как сердце наполняется радостью, пополам с легкой грустью о том, что родители братьев и Усянь не могут разделить с ними этот момент. Он с таким нетерпением ждал появления внуков, что даже его обычно суровый взгляд стал удивительно мягким. В эту ночь зал буквально дышал счастьем — три сестры были беременны, три семьи стояли на пороге новой, чистой главы, и тени прошлых лет окончательно растворились в теплом свете сотен свечей. После летнего фестиваля, когда знойное лето вступило в свои права, время для обитателей дворца словно замедлило свой бег, превратившись в тягучий мед. Июль и август пролетели в неге, дневном сне и томительном ожидании. Но к сентябрю, когда воздух стал кристально прозрачным и наполнился ароматом увядающих луговых трав и спелых, налитых соком плодов, забота Ванцзи о супруге достигла своего апогея. Великий Принц, обычно невозмутимый, как ледник, превратился в самого преданного и бдительного хранителя. Его жизнь теперь полностью вращалась вокруг малейшего изменения в настроении или самочувствии жены. Император мало чем отличался от младшего брата: он лично контролировал каждый прием пищи Ваньинь, следя, чтобы блюда были не только полезными, но и приносили ей радость, и настойчиво уговаривал её отложить государственные свитки ради лишнего часа отдыха. Тихими вечерами Второй Нефрит всё чаще брался за гуцинь. Мелодичные, чистые звуки струн разливались по спальне, успокаивая не только саму Вэй Ин, чье дыхание становилось ровным, но и, казалось, детей внутри неё, усмиряя их робкие толчки и даря им первое знакомство с гармонией этого мира. Для ведьмы каждое утро неизменно начиналось в надёжном и тёплом кольце рук мужа. Ванцзи всегда просыпался раньше, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь щели в тяжелых шторах, но не спешил покидать постель. Он замирал, почти не дыша, пока не убеждался, что сон супруги был глубоким и безмятежным. Его утро теперь состояло из тихих ритуалов: он сам, не доверяя слугам, готовил целебные отвары из трав, присланных Вэнь Цин. — Лань Чжань, я только пройдусь по саду к пруду, хочу посмотреть на лотосы. Я скоро вернусь. — Усянь, чья походка из-за тяжести двойни стала медленной, осторожной и непривычно вкрадчивой, попыталась сделать шаг в сторону тропинки. Но не успела она и шевельнуться, как сильные руки Хангуан-Цзюня, мягко, но непреклонно притянули её к себе. — Почва влажная после ночного тумана. Скользко. — Отрезал он тоном, не терпящим возражений. В следующее мгновение мир для ведьмы качнулся, и она оказалась на его руках. Она лишь весело рассмеялась, обвив шею супруга и уткнувшись носом в прохладный шелк его белоснежных одежд, насквозь пропитанных благородным ароматом сандала. Для юного дракона в этом мире не существовало ничего более важного, чем её безопасность. Он бережно проносил её через весь сад, усаживая на специально подготовленные скамьи, укрытые пушистым мехом, чтобы она могла часами любоваться цветами, не утомляя отекших ног. Ситуации, когда его безграничная опека вызывала у окружающих добрые, понимающие улыбки, случались ежедневно. Однажды глубокой ночью Вэй Ин вдруг нестерпимо захотелось тех самых обжигающе острых специй из родного Юньмэн Цзяна, которые Вэнь Цин строго запретила ради здоровья детей. Лань Чжань не сказал ни слова упрека, но на следующее утро перед Вэй Ин стояли блюда, чей аромат и вкус в точности повторяли её любимые пряности, но при этом были абсолютно безвредны. Он провел половину ночи в дворцовой библиотеке и на кухне, выверяя пропорции редких трав, чтобы угодить её капризу, не навредив детям. Когда по вечерам спина Жрицы Духов начинала ныть от веса двойняшек, Великий Принц усаживал её перед собой, создавая опору из собственного тела. Его длинные, изящные пальцы, привыкшие к чутким струнам гуциня, с поразительной точностью находили нужные точки на её теле. Он медленно вливал свою духовную энергию, снимая напряжение и отеки, а Усянь в эти моменты блаженно затихала, чувствуя, как внутри неё, словно подчиняясь воле отца, успокаиваются и малыши. Когда первые золотые листья начали устилать дорожки сада хрустящим ковром, Лань Чжань и вовсе перестал выпускать её из покоев в одиночку. Даже Лань Цижэнь, заходя навестить племянников, порой добродушно ворчал, глядя на это чрезмерное попечение: — Ванцзи, ты скоро запретишь ей дышать без твоего присмотра. Но при этом Хранитель Библиотеки сам тайком приносил в их покои самые мягкие подушки и лично проверял окна, следя, чтобы в комнате не было ни малейшего сквозняка. Он часто сидел рядом, негромко обсуждая с племянником государственные дела — ведь тот почти перестал посещать собрания совета. Суровый голос Цижэня невольно смягчался, когда он видел, как ведьма, уютно устроившись под боком у мужа, мирно прикрывает глаза, нежно поглаживая свой живот. Второй Нефрит часто разговаривал с детьми. Он прикладывал теплую ладонь к животу жены, и когда чувствовал в ответ сильный, уверенный толчок, его лицо озарялось такой ослепительной, неземной нежностью, что у Вэй Ин каждый раз перехватывало дыхание от осознания того, как сильно их любят. — Они уже узнают твой голос. — Шептала она, переплетая свои тонкие пальцы с его крепкой ладонью. — Затихают, стоит тебе только заговорить. — Совсем скоро дворец наполнится их голосами. — Отвечал он, и его ладонь медленно, с бесконечным терпением оглаживала её живот, ловя каждое движение новой жизни. Этот долгожданный день выдался тихим и ясным, словно сама природа затаила дыхание. Небо над столицей отливало ярко-синим шелком, а воздух стал холодным и кристально чистым, предвещая скорые заморозки. Когда у Усянь начались первые схватки, весь огромный мир для Ванцзи сузился до размеров одной комнаты, за закрытой дверью. В коридоре воцарилось напряжение, которое, казалось, можно было потрогать руками — оно вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Великий Принц, чье ледяное самообладание всегда было легендарным, сейчас не находил себе места. Он мерил пространство быстрыми, рваными шагами, и шорох его тяжелых одежд казался громом в этой тишине. Его пальцы до белизны в суставах сжимались в кулаки, а взгляд раз за разом возвращался к запертой двери. Он порывался войти внутрь каждую минуту, и только твердая рука Сичэня, легшая на плечо, удерживала его от этого шага. — Брат, успокойся. — Тихо говорил Лань Хуань, хотя его собственное лицо было необычайно бледным. Он смотрел на Лань Чжаня с глубоким сопереживанием, и в его глазах читался трепет — он едва мог представить, как сам справится с этим бушующим океаном чувств, когда придет срок Цзян Чэн. Сама Императрица вместе с Яньли сидели на резной скамье неподалеку. Обе тяжело дышали, поддерживая друг друга за руки. Ваньинь, скрывая за маской строгости разрывающую сердце тревогу, не переставала шептать молитвы, то и дело перемежая их привычным ворчанием на «эту несносную, невозможную Вэй Ин», которая вечно заставляет всех вокруг волноваться. Вдруг гулкую тишину прорезал первый крик. Он был громким, властным и удивительно чистым. Хангуан-Цзюнь замер на полушаге, его сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Не успел он сделать вдох, как раздался второй голос — более нежный, высокий и звонкий, словно далекий перезвон серебряных колокольчиков на ветру. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем тяжелая дверь наконец распахнулась. Вэнь Цин вышла к ним, неспешно вытирая руки белоснежным полотенцем. На её лице сияла усталая, но невероятно теплая улыбка. — Ваша семья ждет вас. — Просто сказала она. Ванцзи вошел в комнату, залитую мягким, приглушенным светом. Усянь полулежала на высоких подушках. Её длинные волосы разметались по простыням черными волнами, лицо было бледным и осунувшимся от усталости, но глаза... эти глаза светились таким торжествующим, всепоглощающим счастьем, что в комнате, казалось, взошло второе солнце. В её руках, бережно прижатые к груди, покоились два небольших свертка. Второй Нефрит замер у самого порога. Весь его боевой опыт, вся мощь и годы самосовершенствования — всё это показалось ему пылью перед этой картиной. Его руки, никогда не знавшие страха перед врагом, теперь заметно задрожали. Он медленно, почти не дыша, подошел к кровати и опустился на колени. Он боялся даже прикоснуться к ним, опасаясь, что его ладони, привыкшие к рукояти меча, окажутся слишком грубыми для этой хрупкой чистоты. — Лань Чжань... — Едва слышно прошептала ведьма. Её голос был слабым, но в нем звучала такая бездонная любовь, что у юного дракона перехватило дыхание. — Иди же к нам. Посмотри, какие они чудесные. Наши дети. Он поднялся и сел на край постели, боясь потревожить её покой. Вэй Ин, медленно и осторожно, протянула ему один из свертков, укутанный в мягкий хлопок. Ванцзи принял его с таким благоговением, словно ему доверили саму душу мира. — Познакомься, мой дорогой... это наша дочь. — Произнесла она, и в её улыбке отразилась всеобъемлющая нежность. Как только сверток оказался в надежных руках Хангуан-Цзюня, маленькая принцесса, до этого момента безмятежно сопевшая, вдруг забавно нахмурила крошечные бровки. Она завозилась в пеленках, недовольно кряхтя, и внезапно, с поразительной для новорожденной настойчивостью, высвободила из мягкой ткани пухлую ручку. Малышка принялась размахивать ею в воздухе, словно бурно протестуя против смены рук и требуя немедленных объяснений. — Ох, Лань Чжань, только посмотри на неё! — Усянь тихо и искренне рассмеялась, и этот смех, несмотря на сквозящую в нем усталость, был полон жизни. — Кажется, характер у неё точно мой. Она только родилась, а уже начинает требовать внимания! Ванцзи замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не потревожить это хрупкое воплощение бури. Он медленно, с величайшей осторожностью, протянул кончик пальца к её ладошке. И стоило его прохладной коже встретиться с её нежным теплом, как девочка мгновенно притихла, словно узнав родную силу. Она крепко, с неожиданной цепкостью, обхватила его палец своим крошечным кулачком и открыла глаза. На Великого Принца смотрели его собственные светлые глаза — янтарные, бездонные и чистые, но в их глубине уже разгорался тот самый озорной, неукротимый огонек, который он так бесконечно любит в своей жене. — Успокоилась… — Едва слышно выдохнул юный дракон, чувствуя, как сердце окончательно и бесповоротно сдается этой маленькой копии их любви. Вэй Ин тем временем бережно прижимала к груди второго ребенка. Мальчик вел себя совершенно иначе, воплощая собой саму безмятежность. Он лежал спокойно, не издав ни единого лишнего звука, и своими широко распахнутыми серебристыми глазами — точь-в-точь как у ведьмы — сначала внимательно изучал лицо матери, а затем перевел серьезный, не по-детски вдумчивый взгляд на отца. — А вот он, уж точно твоя копия. — Усянь нежно коснулась кончиком носа бархатистого лба сына. — Такой спокойный, рассудительный и тихий. Только посмотри, как он нас разглядывает, словно уже всё понимает. В этот миг комнату начали наполнять мягкие, мерцающие золотистые огни. Маленькие духи, привлеченные чистотой и силой момента, кружились над кроватью в безмолвном, торжественном танце. Их призрачный свет отражался в глазах родителей и детей, сплетая вокруг семьи сияющий кокон абсолютного, неземного счастья. Второй Нефрит бережно прижал дочь к груди, чувствуя её тепло, и склонился к жене, соприкасаясь с ней лбом в их излюбленном жесте единения. — Спасибо тебе, Вэй Ин. — Прошептал он, и в этом тихом шепоте, согретом дыханием, была заключена вся его жизнь, все пройденные битвы и годы ожидания. — Спасибо за это чудо. За нас. За то, что ты есть. — Люблю тебя. — Отозвалась она, прикрывая глаза и чувствуя, как комната наполняется густым ароматом сандала и бесконечной любовью. — Я люблю тебя еще сильнее. Тебя и наших детей. Я стану для них лучшим отцом, обещаю. Я стану еще лучше ради вас. — Ты и так для нас самый лучший. — Выдохнула она, почти засыпая на его плече под мерное биение двух новых сердец. В дверях, стараясь не шуметь, показались родные. Яньли беззвучно плакала, не скрывая сияющих слез. Ваньинь, нахмурившись, ворчливо вытирала глаза краем широкого рукава, пряча за этим жестом радость за сестру. Сичэнь с мягкой, светлой улыбкой наблюдал за братом, чьи плечи наконец расслабились. А позади всех стоял Лань Цижэнь. На его лице впервые за долгие годы играла искренняя, ничем не омраченная улыбка. В этой комнате, залитой золотистым светом духов и теплом свечей, началась совершенно новая история Империи — история, рожденная из пепла войны, выкованная вопреки жестокой судьбе и озарённая великой любовью, которой теперь было кому передать этот мир.