У любви нет алиби

Глава 3

Холодный утренний воздух ударил в лицо, едва тяжелые ворота, покрытые ржавыми пятнами и вмятинами, открылись с протяжным скрипом. Металл дрожал, будто сам не желал отпускать того, кто прошёл за ним долгие месяцы, а может, и годы. Хан сделал первый шаг наружу — неуверенный, но тяжёлый, как будто с ног сорвали кандалы, оставив на коже едва заметные, но вечные следы. Дождь срывался с серого неба мелкими, почти колючими каплями, и они тут же впивались в кожу, смывая с лица сухой запах тюремной пыли и застоявшегося воздуха. Было в этом что-то странно чистое, почти болезненное — словно каждый удар капли напоминал, что он жив, что он снова под открытым небом. Он остановился, вдохнув глубоко. Воздух пах по-другому, чем там, за стенами. Там всегда было глухо, затхло, тяжело, а здесь — влажная земля, каменный тротуар, нагретый вчерашним солнцем, и дым, тонкими лентами тянущийся из сотен печных труб. Этот запах был родным, грубым и честным, в нём смешивалось всё: жизнь, нищета, голод и какая-то упёртая воля, присущая только улицам Сеула. Он прищурился, пытаясь разглядеть улицу за воротами. Лошади, запряжённые в телеги, гулко стучали копытами по мостовой; где-то, прикрывшись от дождя широкими шляпами, торговцы уже выкладывали на ящики товар; по обочине шли босоногие мальчишки, толкая друг друга и визжа, как будто их не касалось ни голодное утро, ни грязь под ногами. Всё это было по-прежнему таким, как он помнил… и всё же казалось чужим. Его руки, опущенные вдоль тела, были тяжёлыми, словно он всё ещё держал в них те камни, что таскал на дворе. Пальцы тянуло сжать, но он сдержался. Застёгнутый на все пуговицы старый, выданный на выход полушинель был на размер больше и тянул плечи вниз, впитывая дождь. Изнутри он всё ещё чувствовал кожу, обожжённую сквозняками тюремных коридоров, и голод, который не уходит даже после хлеба. Хан двинулся вперёд. Мостовая под ногами была скользкой, камни, местами покрытые мхом, предательски уходили из-под подошв. Каждый его шаг отдавался в теле, будто он снова учился ходить. Слева, за воротами, двое стражников лениво переговаривались, не глядя на него — их равнодушие было почти оскорбительным, но в то же время странно облегчало. Значит, он для них больше никто. Он шёл медленно, не потому что не мог быстрее, а потому что не спешил. Свобода казалась хрупкой, и он боялся сделать резкий шаг, чтобы она не рассыпалась в руках. Город принимал его обратно без фанфар, но и без плевков — просто впускал, как впускают дождь в трещины старого камня. Ему не нужно было оглядываться, чтобы помнить, что осталось позади. Эти стены, сырые и холодные, он унёс в себе, как шрам, который никто не увидит. И всё же впереди была улица, шумная и беспокойная, и он собирался пройти её до конца, куда бы она ни вела. Он смотрел вперёд, но взгляд его словно упирался не в улицу, а в невидимую линию между прошлым и будущим. Перед ним раскинулся город, живой и шумный, полный неоткрытых историй, с которыми он собирался разобраться. Тяжёлые ботинки глухо ударялись о мокрую мостовую, каждый шаг отзываясь в груди как тяжелый удар. В воздухе слышался отдалённый гул рынка: возгласы торговцев, звон посуды, шорох телег и звон монет. Где-то неподалёку заскрипели колёса телеги, утопая в грязи. Голоса людей становились всё громче, вплетаясь в гудящий клубок звуков, который казался одновременно и чужим, и родным. Он словно чувствовал, как город дышит, пульсирует — и этот пульс резонировал с его собственным, таким долгим временем замершим. Он не спешил, шёл медленно, будто боясь, что слишком резкий шаг может обрушить шаткое равновесие новой жизни. Каждая мелочь — брошенный на землю листок, трещина в каменной кладке дома, отражение фар проезжающей повозки — цепляла взгляд и возвращала к мыслям, которые он давно пытался загнать глубже. Он остановился на углу улицы, оглядываясь вокруг. Небольшой фонарь на фасаде дома выхватывал из сумрака мокрую брусчатку, на которой мерцали тёмные лужи. В этих лужах отражался тусклый свет, и Хан не мог отделаться от ощущения, что на него смотрят его собственные глаза — усталые, настороженные, решительные. Прохожие мелькали мимо: женщины в традиционных платьях с корзинами на головах, дети, бегающие за мячом, торговцы, торгующие свежей рыбой и пряностями. Их голоса, смех и споры создавали живой фон, в котором он оказался чужаком и одновременно частью чего-то большого. Сердце колотилось громко, будто хотело прорваться из груди. Эта свобода была не простой — за ней стояли годы одиночества, боли и безысходности. Он сжал кулаки, пытаясь удержать волну эмоций. Не помня, как дошёл до своего старого жилья, а точнее комнаты, Хан вошёл и почувствовал запах пыли и старого дерева, пропитавших стены. Когда-то здесь кипела жизнь — смех и ссоры, разговоры до утра, усталые разговоры и надежды. Теперь же всё было облупленным, старым и забытым, потолок покрывался пятнами, полы скрипели под ногами. В центре комнаты он остановился перед огромным окном, смотрящим на улицу. В этом стекле отражался только он — одинокий и одновременно решительный. Когда-то здесь стояла она — младшая, родная не по крови, но по духу. Она смотрела на город, прижимая к груди старую книгу, в её глазах отражался целый мир, полный надежд и мечтаний. Повернув голову вправо, Хан заметил одинокую кровать — ту, на которой когда-то сидел старший брат, ворчащий и ругающийся, но умеющий смеяться так, что дом дрожал от его громкого голоса. И тут, словно ударом молнии, в памяти всплыла картина: ловкач, сидящий на этой же кровати, сжимая пистолет, не дрожа, приставляет его к виску. Хлопок. Кровь, разбрызганная по стенам, осколки плоти на полу. И абсолютная тишина — давящая, тяжёлая, невыносимая. Хан почувствовал, как что-то внутри ломается, разрывается — но это была не боль и не горе. Это была ярость. Глухая, непримиримая, прожигающая изнутри. Злость на мир, на тех, кто сломал его жизнь, на Со Джуна и на всё, что привело его сюда. Ночь прошла бессонно. Хан лежал на старом диване, уставившись в облупившийся потолок, слушая за окном лай собак и глухой стук колес редкой повозки. Он не мог закрыть глаза: каждый раз, когда веки начинали опускаться, перед ним вставало лицо Со Джуна — то улыбающееся, то холодное, то искажённое яростью. К утру в его голове появился чёткий план, собранный из обрывков мыслей, ненависти и нетерпения. Первое действие — рынок. Именно там, среди шума и запахов, ходят слухи быстрее ветра. Там за деньги можно купить не только еду, но и чужие тайны. Рынок встретил Хана хаосом. Солнце ещё не взошло полностью, но уже кипела жизнь — узкие улочки, заваленные тележками и корзинами, пахли жареной рыбой, свежесваренным бульоном и дымом от жаровен. Толпа двигалась как река, перемешиваясь и несущая бесконечный поток звуков: крики торговцев, споры, звон посуды, визг поросёнка на верёвке. Здесь каждый знал каждого, и чужак был виден сразу. Но Хан шёл уверенно, не оглядываясь, зная, куда направляется. В конце ряда он увидел того, кто должен был дать ответы — мужчину без мизинца на правой руке, некогда правую тень Со Джуна, теперь торгующего неизвестно чем, но явно не овощами. — Здравствуй, Хан, — голос был хриплым, с металлическим оттенком. — Джисон наконец отсидел свой срок. Улыбка на лице мужчины не имела ничего общего с радостью — в ней читалась насмешка, будто он давно ждал этого момента. — Ха, очень смешно, — ответил Джисон, не отводя взгляда. — Ты знаешь, зачем я здесь. Не тяни время. Где он? Мужчина не спешил отвечать, вместо этого громко рассмеялся, заставив продавщицу зелени рядом перестать работать и повернуться к ним. — Заткнись уже, — раздражённо выдохнул Хан, чувствуя, как злость пульсирует в пальцах. — Скажи, что ты хочешь за эту информацию. — Расслабься, Джи, — сказал мужчина, наклонившись ближе и выпуская в воздух запах старого вина и гнили. — Расскажу, а про оплату поговорим потом. Он приблизился так близко, что Хан уловил каждый нюанс дыхания. — Слушай внимательно. Он с компанией сидит каждый день в одном и том же месте — бар «Вишнёвая Луна». Не ошибёшься. Хан кивнул, похлопал мужчину по плечу и удалился, с тонкой, волчьей улыбкой на губах. План начал обретать форму.

Вечер.

Неоновые огни «Вишнёвой Луны» слепили глаза — красные, розовые, фиолетовые вспышки мигали, отражаясь в лужах на тротуаре. За годы в тюрьме Хан не видел таких ярких красок — когда-то этот район был унылым и серым, теперь он жил. Громко. Ярко. Нагло. Бар внутри был жарким и душным. Воздух дрожал от звуков: чей-то громкий смех заглушал музыку, кто-то сбивался с ритма в пении, а кто-то просто сидел в тени, уставившись в стакан. Запах алкоголя, пота и дешёвых духов висел густым покрывалом. Хан пробивался через толпу, разглядывая лица, ища знакомого — того, кто приходил к нему в ночных кошмарах. Но толпа была плотной, каждый шаг давался с усилием. Полчаса блужданий — и он устал, уселся за стойку. — Виски, — коротко бросил он, не глядя на бармена. Глоток жёг горло, оставляя горькое тепло. Он ждал. Ближе к утру, когда почти все разошлись, а Джисон всё ещё сидел, он наконец увидел то, о чём так мечтал. Со Джуна, который медленно, с женщиной под руку шёл, как хозяин мира. Его взгляд лениво скользил по залу, в каждом шаге — уверенность того, кого никто не смеет трогать. — Эй, парень, проваливай, — чей-то голос вырвал Хана из мыслей. Резкий толчок в плечо. Перед ним стоял мужчина — не просто барман, а правая рука Джуна. Сони слегка напрягся, быстро промотав все мысли, которые были в голове. Ему казалось, что если он ничего не скажет, то его прогонят и у него больше не будет возможности поквитаться — Я хочу вступить в банду, — слова сорвались сами. Тишина длилась секунду, затем раздался липкий, мерзкий смех. — Босс, ты слышал? Этот паренёк хочет быть одним из нас! — тучный мужчина вытер слезу смеха с щеки. Со Джун перевёл взгляд на Хана — и только этот взгляд заставил зал замолчать. — Пусть завоюет моё доверие, — голос был грубым, но в нём звучала власть и притягательность. Все смотрели то на босса, то на Хана.