Sinful

Тишину густого леса разрывает громкий, пронзительный истошный крик. Птицы, которые уже засыпали в своих гнездах, взмывают ввысь с громким щебетанием. В этой полной темноте светится лишь шерсть Священного белого оленя, которая медленно угасает. Белоснежные крылья покрылись грязью, пылью и каплями крови. Его сердце бьется все медленнее, а красные радужки глаз с зрачками закатываются. Тепло тела убитого животного уходит, и на его когда-то светящуюся шерсть падают холодные слезы. Кровавые ладони размазывают алую жидкость по оленю, смешивая её со слезами, и женский крик сменяется тихими всхлипами. — Из-за него… Из-за меня… Ты погиб, — девушка нагибается над священным животным и обнимает его за шею. — Из-за предательства моего возлюбленного, моего гнева и слабости ты погиб, — голос слегка охрипший и дрожащий. Грешница медленно встает с колен, гремя металлическими поножами. Она оглядывается и замечает рядом куст диких алых роз, их цвет напоминает кровь оленя, кровь жертвы и символ её греха. Девушка убирает катану в ножны, срывая голыми руками цветы. Она кладет скромный букет на грудь зверя и окровавленными ладонями закрывает ему глаза. — Спи спокойно. Грешница разворачивается и уходит вглубь леса. Тишина. Только сверчки перебивают её. Девушку не пугает темнота, она привыкла жить в ней. Охотиться по ночам на животных, чтобы прокормить себя, продать на базаре мясо и шерсть. Она привыкла видеть кровь на своих руках, катане, на лице, но убить Священного оленя — смертный грех в государстве Святого Эллиоса. Как находят этих людей, которые убивали оленей? Священники, обладающие верховной силой, могут прочитать воспоминания этих животных, просмотреть самые последние, увидеть лицо грешника. Никого еще не помиловали, даже если люди сдавались и сразу шли в храм к Верховному жрецу. Их сразу карали. Охотница не может скрыться, иначе придется всю жизнь провести в бегах. С грехом на душе. Её ноги ведут в столицу, в город Белиос. Переулки пустые, ночью бродят только местные пьяницы и патрульные рыцари. Девушка сворачивает за угол, понимая, что по улицам идти — не вариант. Она вся в крови, и это вызовет лишний шум. Поэтому охотница взбирается на крышу дома, и бежит поверху. Вдалеке видит храм, свет луны поджигает серебряный шпиль. Стены из белого кирпича будто светятся. Девушка закусывает губу от раздражения. Чего она добьется? Помилования? Нет. Смертной казни? Да. Хоть по слухам, которые прошли через весь народ о новом Верховном жреце, он слишком милостив, охотница не уверена, что ей простят грех. Раздражает. Эти люди в храме говорят о прощении, но сами ни разу не испытывали искушения. Да, белокрылый олень — воплощение божественной благодати, но власть даже не рассматривает причину убийства, просто выносят приговор, который для всех одинаков. Чувствует ли девушка несправедливость, гнев? Определено. Её раздражают законы государства. Храм. Святой Эллиос. Но и ей никто не давал трон морали, ей никто не давал вершить судьбу невинного оленя, который по легенде приносит мир и покой человеческой душе. Она выместила свой гнев на животном. Конечно, грешница и до него убила уже тысячу животных, но это было ради пропитания, торговли. Это не грех. В темных глазах отражается храм. Девушка стоит перед его воротами. Никого нет. Поэтому она одной рукой толкает железную калитку и заходит на территорию. По лужайке бегают белые зайцы и белочки, они замирают, когда видят охотницу, чувствуют запах крови и опасности, но не отступают. — Маленькие зверьки нашли безопасное место от таких, как я, — глаза грешницы сужаются, маска скрывает ухмылку. Девушка поднимается по лестнице и останавливается перед дверьми. У нее есть еще шанс. Убежать, скрыться. Но она заходит в храм. Огромное помещение с рядами деревянных лавочек, а вдалеке стоит статуя Святого Эллиоса из белой глины. Люди его представляют человеком, мужчиной, покрытым мантиями. Его руки находятся в жесте молитвы, а из глаз текут одинокие слезы. Он — воплощение истины и сострадания. Но перед статуей стоит темная фигура человека. Охотница делает несколько шагов вперед. Это мужчина, одетый в рясу. В одной его руке зажат крест. Девушка щурится, когда он оборачивается, а потом глаза выражают шок. Верховный жрец. Тот самый, которого она видела в газетах и читала про него только самое лучшее. «16 марта. 1876 год. Вчера в Храме Святого Эллиоса состоялась церемония посвящения нового Верховного жреца — Его Святейшества Чон Чонгука». «5 апреля. 1876 год. Вчера у стен Храма Святого Эллиоса произошло чудо: Верховный жрец Чон Чонгук остановил шествие, чтобы возложить руки на больную девочку, страдавшую от черной лихорадки». «28 мая. 1876 год. Вопреки традициям, обязывающим Жрецов хранить аскезу, Чон Чонгук объявил о передаче личных средств в помощь беспризорным детям.» — Лара? Охотница вздрагивает, слыша хрипловатый голос патрона. Её имя эхом разносится по нефу и бьет по ушам. Жрец полностью поворачивается, взгляд мужчины скользит по черному топу из тонкой ткани, по кожаному корсету, наручам, Чонгук разглядывает ножны катаны, задерживается на окровавленных ладонях. Лара не стесняется. Она также разглядывает его укладку, идеальную даже ночью, когда никто не видит. Длинные пальцы, сжимающие серебряный крест. Ряса скрывает крупное телосложение. И его глаза. Черные. Бездонные. Уставшие. Они не сияют, как на снимках в газетах. Да и атмосфера вокруг Жреца не такая и легкая, дружелюбная и воздушная, как описывают прихожане. Нет. — Откуда вы знаете мое имя, Верховный жрец? Чонгук опускает голову, пряча улыбку, и сильнее сжимает крест в левой руке. — Не пойми меня неправильно, — отвечает он. — Я прогуливался по столице, когда взошел на престол. Осмотривал город. Я увидел тебя, ты торговала мясом с милой тетушкой. Она назвала тебя Ларой. — И вы запомнили? — охотница хмурится, смотря в глаза патрона. Она пытается понять: врет ли он или нет? Хотя… Как может врать сам Верховный жрец? — Да. Запомнил, — мужчина отворачивается и кладет около статуи крест. — Так что тебя привело сюда в столь поздний час? Лара открывает рот, она хочет сказать, но смыкает губы, как только вдыхает аромат ладана, воска и чего-то еще. Неуловимое. Липкое. Густое одновременно. Чувствует под кожей все то, что в нормальных условиях не должен ощущать человек в храме перед Верховным жрецом. Чонгук должен излучать ауру легкости, света, божественной чистой силы. Но нечто темное, вязкое, необъяснимое витает перед глазами охотницы, когда она смотрит на патрона. Она глубоко вдыхает носом, когда мужчина подходит ближе, чем нужно; нечто оседает на кончике языка, останавливая слова о грехе. — Ты убила Священного оленя? Его вопрос вонзается в уши, висит в тишине. — Откуда?.. — Лара машинально вытирает руки о ткань штанов, прячет их за спиной. А Чонгук скользит взглядом по её лбу, с которого падают капли пота. Заглядывает в глаза. Но он не видит часть лица, спрятанную за маской. — Я… — Чувствую. Олень — дар Эллиоса, а я — его дитя, приближенный. Конечно, я чувствую… кровь, — отвечает патрон, перебивая. — Ты знаешь, что с тобой будет? — Да. Смертная казнь. Никто еще не сбежал от приговора. — Верно-о, — слишком томно растягивает Чонгук, уголки его губ дрогнули на секунду. Но Лара видит. Это почти улыбка. — Но, может, Святой Эллиос смилуется над тобой? — Есть такой вариант? — охотница хмурит недоверчиво брови. Ей искренне интересно. — Никто еще не был не убит. — Я взошел на престол. Я обладаю божественной силой, — говорит напористо Чонгук, а в его глазах что-то сверкнуло. — Исповедь под небесами. Пока что… Это твой приговор. Он разворачивается и идет вновь к статуе, берет крест и уходит. А ноги Лары сами ведут её. Охотница ступает за Верховным жрецом, минуя длинный коридор и молельни. Она испытывает удивительное чувство. В голове пусто. Нет никаких посторонних мыслей. Все вопросы забываются. Все идеи о смертной казни исчезают. Лара ни о чем не думает, ноги ведут её за этим мужчиной, которого обволакивает липкая, сладкая настолько, что почти горькая, аура. Кто Чон Чонгук на самом деле? Дитя Божье? Или посланник из самой преисподней? Глаза бегают по помещениям, и Лара замечает, что нет никого. Ни других священников, ни рыцарей из белой армии Белиоса, ни святых рыцарей храма Эллиоса. Это ощущение, что они одни здесь, закрадывается под кожу, течет по венам и попадает в сердце, как мощный удар. Верховный жрец, идущий впереди, толкает двумя руками двери. В его жесте охотница чувствует еле уловимую нотку агрессии. А когда двери распахиваются, Лара видит очередную статую Всевышнего. Но она меньше, сделана из обычного камня и в виде фонтана. Святой Эллиос держит кувшин, из которого льется вода. Помещение круглое, стены каменные и отшлифованы до блеска. Пол темный мраморный, в котором отражается статуя. Но самое главное, что здесь нет потолка. Лара поднимает голову и видит черное небо, усыпанное звездами. Исповедь под небесами. Патрон разворачивается уже у статуи и безмолвно приглашает грешницу пройти внутрь. Лара сглатывает вязкую слюну, вынимает катану из петли, оставляя её у входа. Охотница снимает маску и вешает её на ручку оружия. Девушка без слов Верховного жреца понимает — в это место нужно заходить именно так. Холодок пробегается по спине, когда она подходит ближе к статуе. Глаза Всевышнего открыты, из них не текут слезы. Наоборот, кажется, что они улыбаются. Запах сандала, крови, воды из кувшина и ладана смешиваются, наполняя легкие. — Исповедь под небесами, — начинает Чонгук. Его голос разносится эхом по молельной. — Лара, тебе нужно встать на колени и рассказать Всевышнему о своем грехе. Охотница переводит свой взгляд с патрона вновь на статую. Её ноги сами опускаются, а руки складываются в жесте молитвы. Честно, она до сих пор не может принять этого факта, но грешница уже стоит на коленях. — Я… — запинается, чтобы сглотнуть слюну и облизнуть пересохшие губы, — убила Священного белокрылого оленя. Я убила божье создание, воплощение благодати Всевышнего, дитя Святого Эллиоса, — тело вздрагивает, чувствуя, как Верховный Жрец кладет свою холодную руку на макушку девушки. Его пальцы скользят между резинкой, которая собирает волосы в конский хвост, — убила твое творение. Из-за гнева, из-за предательства, из-за своих собственных чувств, которые не смогла подавить. Я пролила кровь невинной светлой души. Испачкала белую шерсть алыми пятнами. Я поддалась искушению. Лара умолкает, смотря в глаза каменной статуи. По спине пробегает холод, руки слегка дрожат. Всевышний будто смотрит в самую душу, закрадывается глубоко под кожу. — Лара, покайся, — голос Чонгука разносится эхом. Охотница чувствует теплую энергию на макушке. Божественная сила. Но она не проходит дальше, хотя по словам народа она должна проникать в сердце, даруя исцеление или благословение. — Я… — голос дрогнул, как и пальцы мужчины. Он давит кончиками пальцев на голову, будто силой пытается вдавить энергию. — Покайся. Девушка прикрывает глаза. Необузданное чувство несправедливости загорается в душе быстрее, чем она произносит нужные слова. Нет. Грешница не будет этого делать. — Покаяться? — охотница чувствует, как чужие пальцы дрогнули. — Нет. Как бы я ни чувствовала вину за содеянное, я не буду этого делать. Верховный Жрец, вы же никогда не испытывали этого чувства. Искушение. Как вы можете судить меня, понять человеческие эмоции и чувства? — шипит Лара, вставая с колен и оборачиваясь. — Кто судья человеческим грехам? Вы? Патрон, а вы испытывали искушение? Эмоции людские, когда боль режет глотку, что тебе плевать на всех и на этот грёбаный мир? Глаза патрона сверкают в плохо освещенном помещении, а уголки губ ползут вниз, демонстрируя перевернутую улыбку. Он делает бесшумный шаг. Лара отступает. — Ты знаешь, как выбирают Верховного жреца? — его тон голоса стальной, но в глазах вспыхивает огонь. Охотница кивает. Да, по рассказам отца в прошлом и из прочитанных книг в детстве она знает. Раз в пятьдесят лет рождается десяток «особенных» детей. На их телах могут быть уникальные родимые пятна или шрамы, кто-то рождается со слабым потоком божественной энергии. Они — избранные, которых забирают в храм на учение и подготовку к становлению будущим правителем. Кого-то забирают добровольно, а кого-то насильно. Самое главное — из десятка выживает сильнейший. Никто не знает, какое учение дети проходят, факт остается фактом. Остается лишь один ребенок, выживший к двадцати одному году. И сейчас, это Чон Чонгук. Мужчина медленно наступает на грешницу, пока она не упирается в холодную гладкую каменную стену, которая на контрасте с разгоряченной кожей обжигает. — Ты все равно умрешь, — патрон хмыкает и опускает голову, облизывая губу. — Это твой приговор за совершенный грех. Но… перед этим я расскажу тебе маленькую тайну, крошечный забавный факт о нынешнем правителе, — он поднимает голову и скрещивает руки позади. — Знаешь, почему я здесь? Почему я оказался среди тех детей? — у Лары один единственный и логичный ответ. Чонгук обладает божественной силой, которую она сама успела почувствовать. — Я убил так же, как и ты. Убил маленького Священного оленя в пять лет. По сути, дитя. Что? Шок. Грешница распахивает глаза, а на языке крутятся бесконечные вопросы. — Ч-что? Нет. Ей не страшно. Даже при том, что она обезоружена, вжата в стену и липкая аура Святого обволакивает ее тело. — Да. Я убил, мне было интересно почувствовать чужую кровь на своих руках. Приговор мне не вынесли как остальным, но отправили на учение с этим слабым отребьем, — его глаза горят безумием, а на лице расцветает широкая улыбка. Верховный жрец будто бы вспоминает вкус крови оленя, убитого шестнадцать лет назад. — Ты думаешь, мне было это в радость? Шестнадцать лет твое тело и разум подвергают пыткам, вдалбливают религиозные мотивы. Ты не живешь, ты выживаешь в этом храме, — Чонгук не кричит, но в нем ощущается агрессия, боль, которую он подавлял слишком долго. — Святой Эллиос милостивый, такому созданию, как я, он даже даровал божественную силу. И я стал Верховным жрецом. Он умолкает, а Лара старается быстро анализировать его слова. Девушка и раньше понимала, что учение — жестокое испытание для тела и души, но мужчина высказывает всю боль, которую он пережил. — И ты спрашиваешь про искушение? Лара, — шепчет он, наклоняясь так, что охотница кожей правой щеки чувствует его дыхание, его шепот, — я живу в нем. Каждый божий день. Я не хотел этого звания. Я не хотел помогать людям, но стою здесь. Невероятно. Этот человек — уникальный в своем роде. Патрон святой страны, утопающий в грехе уже давно, жаждущий свободы, на его душе лежит крест. В прямом и переносном смысле слова. — Покайся, Лара. Мой тебе совет. — Нет, — шепчет грешница. В ней вспыхивает огонь. — Верховный жрец, у нас с вами есть теперь что-то общее. Пролитая кровь, к примеру. — И… Что ты предлагаешь? — Хочу стать искушением вашим. Последним, — шепчет с вызовом Лара, цепляясь за нагрудный серебряный крест, — ведь, я все равно умру. — Сумасшедшая грешница. Чонгук рычит последнее слово, но девушка уже тянет его за цепь на шее, пальцы крепко сжимают крест, а губы жадно находят чужие. Святые. Все-таки, несмотря на душу патрона, он поцелован Всевышним. Лара прижимается к его треснутым от сухости губам, облизывает их. Чонгук отвечает с той же жадностью, он давит, он требует, чтобы грешница раскрыла рот шире, ведь его язык хочет почувствовать чужой, такой горячий. Руки патрона до сих пор тяжело опираются на каменную стену по бокам от лица девушки. Он не касается. Будто удерживает себя от греха. Но мужчина просто обманывает себя до последнего. А Лара обхватывает крест на его груди так, что острые края впиваются в ладонь. Другой рукой изучает его шею, идеально выбритые скулы. — Сумасшедшая, — хрипит Чонгук. — Ну же, Верховный жрец, это не самое худшее в вашей жизни, — ее рука скользит вниз по груди, чувствует бешеный пульс под кожей. — Хуже только события прошлого. А о настоящем подумаем завтра. Верховный Жрец фыркает и грубо обхватывает талию охотницы. Он притягивает её ближе. Его руки изучают тело девушки, пока его губы скользят по открытой шее. Лара откидывает голову назад и смотрит на небо, пока на её коже оставляют следы. Грязные. И святые одновременно. Исповедь под небесами. — Завтра? — саркастично спрашивает Чонгук, облизывая плечо грешницы. — Его не будет для тебя. — Уверен? Мужчина хмурится и кусает девичье плечо, слышит тихий стон и ухмыляется. — Решила пасть еще ниже, тыкая Верховному жрецу святой страны? Лара не отвечает, только тихо смеется. Мужчина срывает с нее наручи, они с грохотом падают на мраморный пол. Он задирает топ, обхватывая двумя руками грудь. Его язык скользит по соскам. Патрон уверенно сжимает Лару. Она выгибается навстречу. Тело покрывается мурашками, чувствуя легкий укус. Слишком хорошо для молодого Верховного жреца. Слишком возбуждает. Слишком прекрасно. Охотница дрожащими руками от переизбытка эмоций стягивает рясу с Чонгука. Этот кусок ткани скрывает мышцы на теле, которые играют под кожей. На его груди все еще крест. Мужчина остается лишь в свободных брюках, которые плотно сидят на талии. Глаза бегают по мощному телу, замечая шрамы прошлого. Губы уже находят их: маленький на ключице, красный на груди. Она целует каждый, слушая прерывистое дыхание патрона. Охотница чувствует, как её обволакивает божественная энергия, которую Чонгук выпускает, не осознавая. Его руки расстегивают её кожаный корсет, а Лара слепо стягивает с себя поножи. Мужчина вжимает её в стену, заставляя выгнуться и глухо застонать от несильного удара. Его пальцы скользят вниз, туда, где грешница вся горит, где она вся влажная, мокрая, просящая. Нет, умоляющая. Это больше подходит. Он грубо давит, массирует так, что Ларе уже хочется громко стонать на всю молельную, чтобы сам Святой Эллиос слышал. — А тебе искренне нравится мысль, что отправишься в Ад, — шепчет Чонгук на ухо, когда его рука скользит под штаны, отодвигает кромку нижнего белья. — М-м, грязная грешница. — Чонгук, мы вместе, — Лара прерывается, стон застревает в горле, когда мужские пальцы входят в нее без предупреждения и растягивают, трогают, изучают, — упадем в этот Ад. Не волнуйся. Девушка кусает губу и закатывает глаза. Её бедра дергаются навстречу длинным пальцам, которые находят нужную точку внутри слишком быстро. Чонгук кусает ее шею, оставляя больше следов, больше меток. Даже через них чувствуется божественная энергия. Лара цепляется за его свободную руку, за холодный крест. Тихо стонет, грязные звуки разносятся эхом. Мокро, горячо. Ноги слегка подрагивают, когда пальцы Патрона давят на нужную точку, массируют столь же умело, как он может улыбаться народу. Пока за его спиной лежит грех. Пока перед ним искушение. — Вся течешь, как грязь, — Чонгук вынимает руку и смотрит на мокрые пальцы, усмехаясь. — Даже не стесняешься того, что он, — пока патрон размазывает влагу от ключицы девушки к её животу, свободной рукой беззаботно указывает назад, на статую Святого Эллиоса, — смотрит. По спине бегут мурашки, внизу непривычно пусто. Живот тянет, ведь Лару лишают самого сладкого удовольствия. Она глубоко дышит, пытается унять дрожь в руках и наблюдает, как Чонгук отходит от нее в центр молельной. Лунный свет падает на него, освещая голую кожу, шрамы на теле. Он выглядит как божество. Истинное. Мужчина подзывает двумя пальцами и улыбается, а Лара идет. Чтобы их полуголые тела вместе освещала яркая луна, чтобы Всевышний мог видеть. — Не захотела каяться Эллиосу, — Патрон склоняет голову набок, осматривая растрепанную грешницу, — тогда взмолишься передо мной, — одна его ладонь ложится на плечо девушки, слегка надавливая, а вторая ползет к ширинке брюк. — На колени, Лара. И она опускается ровно в тот момент, когда Чонгук расстегивает брюки и оттягивает резинку трусов. Его член не слишком большой, но толстый. Головка блестит из-за смазки, а охотница неосознанно облизывает губы, чувствуя чужие пальцы в ее волосах. Верховный жрец наматывает хвост из волос на кулак и направляет голову. Лара без приказа открывает рот, плотно обхватывая губами его. Она тихо мычит, пуская приятные вибрации, отчего Чонгук шипит и откидывает голову назад, блаженно выдыхая. Её руки обхватывают бедра мужчины, сжимая, голова двигается в нужном ритме. Язык исследует, дразнит, скользит по члену. По молельной эхом разносятся не самые святые звуки чмоканья, мычания, хлюпанья. Лара вбирает в себя чужую плоть и наслаждается этим. — Как же хорошо, — довольно мычит Чонгук, наблюдая сверху за молитвой. — Умничка, Лара, вот так. Возьми глубже, — он давит на голову, из-за чего нос охотницы упирается ему в лобок. Она громко мычит, сильно сжимает бедра мужчины и пытается отодвинуться, но патрон не позволяет. — Нет, я хочу, что Всевышний увидел, что мне молятся лучше, чем ему. Ты прекрасно смотришься в грехе, — мужчина оттягивает за волосы грешницу, та хватает жадно кислород ртом. Её губы красные, глаза стеклянные. — Тебе не идет быть послушной, правильной, святой. — Да? — хрипит Лара. — Тебе тоже, Верховный жрец, идет больше трахать кого-то в рот, чем благословлять людей и исцелять их. Чонгук хрипло смеется и резко опускается, мягко толкая девушку на холодный пол. Мрамор обжигает горячую кожу. Его руки цепляются за пояс штанов и стягивают их вместе с нижнем бельем. Мужчина нетерпеливо срывает грубые охотничьи ботинки. И вот, перед ним лежит грешница, прекрасная охотница, кожу которой подсвечивает луна. Он разводит её ноги, наблюдая, что смазки стало еще больше. — А тебе идет быть подо мной. Он нависает над девичьим телом, нос утыкается куда-то в шею, а язык мажет по свежему укусу, когда Верховный жрец входит в грешницу. Она выгибается аркой, чувствуя растянутость, тепло. Стонет так громко, что, кажется, люди, которые живут рядом с храмом, слышат её. Чонгук двигается плавно, медленно. Его пальцы крепко сжимают талию, не больно, но чтобы Лара не смогла сбежать от него. Охотница обхватывает ногами его торс, прижимая ближе. Руки цепляются за предплечья мужчины, оставляя красные полосы. А перед глазами небо. Красивое. Ночное. Яркое. — Как же в тебе хорошо, — шепчет Чонгук на ухо, пока начинает двигаться более уверенно, более грубо. — Ты не представляешь. Такие сладкие стоны разносятся по молельной. Это твоя молитва? Твоя исповедь? — Заткнись, — шипит Лара, но сжимается внутри от его слов. — Верховный Жрец, ты… — Я с удовольствием сломаю тебя здесь, чтобы ты запомнила все, — его толчки грубые, его слова обжигают. — Грешница, которая любит поддаваться эмоциям. — Патрон, который любит соблазн, — дразнит Лара. Они целуются по-животному, сталкиваются зубами. Женский стон тонет в его губах, тело содрогается в оргазме, который обрушивается неожиданно, ярко, влажно. В глазах искры, нос утыкается в ключицы Чонгука. Стон превращается в крик. Но тело даже не успевает отдохнуть, обмякнуть, как Лару переворачивают. Ставят на четвереньки, звонко шлепают по ягодице, чтобы она выгнулась. Сладкое послевкусие оргазма мешается со жгучей болью на коже после удара. Руки подкашиваются, а в горле застревает новый стон, когда Чонгук вновь вгоняет член. — Смотри, — он тянет за хвост, чтобы грешница встретилась глазами со статуей, — смотри, блять, и не смей закрывать глаза, — шипит Чонгук, пока буквально вдалбливается в тело девушки. — Наблюдай. Вот, до чего ты докатилась. — Мы. Поправляет Лара, и в следующую секунду вновь кричит от нового шлепка. От нового толчка. Безжалостного, который выбивает душу. Чонгук отпускает её волосы и впивается пальцами в бедра, оставляя красные отметины. Его холодный крест касается горячей спины грешницы. Лара захлебывается в стонах, в криках, в слезах. Тело вновь дрожит, колени разъезжаются из-за пота по мрамору, раскрывая её еще больше. Так унизительно. Так позорно. Но Верховный жрец поглощает всю ее грешную душу. Так прекрасно. — Блять, еще, — шепчет в бреду Лара и выгибается. — Чонгук, Чонгук! — Смотри, — он тянется ближе, обхватывает женскую шею и направляет голову так, чтобы охотница смотрела только на Святого Эллиоса и слышала грязный шепот патрона и шлепки двух мокрых тел. — Смотри, Лара, как мы протаптываем дорогу в Ад. Смотри и кончай, как самая грязная грешница. Девушка кричит и сильно сжимается вокруг Чонгука. Он глухо стонет и делает еще несколько толчков и выходит. Белые пятна играют перед глазами, статуя расплывается, а по бедрам стекает влага. Пальцы крепко впиваются в мрамор, но такое ощущение, что тело сейчас рухнет. — Встань на колени, — его приказ разносится по молельной. В голосе слышится легкий надрыв, но Чонгук старается держать тон в грубой манере, холодной, стальной. Лара отталкивается руками и садится так, что пятки упираются в ягодницы. Глаза уставшие, но в них до сих пор виден след удовлетворения. Чонгук большим пальцем давит на подбородок, чтобы охотница раскрыла рот и приняла Верховного жреца полностью. Без остатка. Чонгук спускает на язык, в рот с тихим стоном, Лара чувствует и видит, как его руки дрожат, грудь вздымается кверху, челюсти сжаты. — Глотай. И грешница повинуется. Они оба тяжело дышат. Они молчат. Чонгук садится на край фонтана и смотрит на грешницу. Лара без слов встает и надевает на себя штаны, сапоги. Она находит топ, наручи и поножи, брошенные у стены. А патрон ухмыляется, подпирая подбородок. — Это, — охотница подходит к Чонгуку и хватает серебряный крест, — заберу с собой. Как трофей. И Чонгук позволяет ей снять это бремя. — А мне что достанется? — бросает святой, когда Лара подходит к дверям молельной. Она останавливается берет свою катану, но оставляет маску на ручке двери. — Так, вот она, моя награда. — Ага, — бросает грешница. — Хорошей утренней службы, Верховный жрец. — Хорошей охоты, Лара. И охотница сбегает из храма, первая, кто избежал наказания. На улице скоро рассветет, настанет новый день. Люди пойдут в храм, чтобы помолиться, покаяться в грехах. Народ вновь увидит ослепляющую улыбку патрона, вновь почувствует его божественную силу и убедится, что он — спасение для него. А Лара будет крепко сжимать этот крест, зная самую главную тайну. Девушка будет приходить на вечернюю службу, теряясь в толпе, но Чонгук всегда будет находить её взглядом. Они оба будут знать, что в его кармане брюк её маска, а у нее — его крест. Святой и грешная понимают, что либо они спасут друг друга, либо упадут в Ад. Вместе.