Белый ужас

      Хмель, сладкий и обманчивый, будто-то змеиный яд, незаметно прокрадывался в кровь, пока мы смеялись и болтали с Лив, обмениваясь историями под оглушительный гул клуба. Мир начал плыть, края его смягчились, а холодный ужас, гнездившийся в груди, на миг отступил, придавленный теплой волной легкомыслия. Поднявшись из-за барной стойки, мы нырнули в бурлящий, пульсирующий океан танцпола. Там, в самом сердце хаоса, под дробь ударных и слепящие вспышки стробоскопов, мы растворились, наши тела двигались в унисон с музыкой, как две части одного целого, отдаваясь первобытному ритму. Вскоре вокруг нас сгустился вихрь любопытных взглядов — мужчин и женщин, притянутых нашей освобождающейся энергией, как мотыльков к пламени. Лив, прирожденная светская львица, расцвела под этим вниманием, с легкостью закрутив разговор с парой незнакомцев, втягивая их в орбиту нашего маленького, хрупкого праздника.       Я наблюдала, как Оливия очаровывает всех вокруг своим заразительным смехом и шармом, и, отдавшись музыке, закрыла глаза, позволив ей вести меня сквозь толпу. И вот, в следующий миг, сквозь стену тел пробился мужчина. Он придвинулся так близко, что его шепот, низкий и настойчивый, пронзил какофонию звуков, точно клинок. Слова его, словно капли яда , просочились прямо в ухо: — Ты восхитительно двигаешься, — промурлыкал он, и я почувствовала на себе его оценивающий взгляд, скользнувший с моих растрепавшихся волос до кончиков туфель. Густой, терпкий запах его одеколона смешался с запахом пота и алкоголя. — Ты здесь одна?       Я лишь махнула рукой в сторону Лив, пытаясь обозначить свое «не одна». Он воспринял жест как приглашение и придвинулся еще ближе, стирая последние сантиметры личного пространства. Его теплое, чуть влажное от танца тело коснулось моего. Я замерла на мгновение, но не отодвинулась. Хмель притупил осторожность. — Ты просто прелесть, — прошептал он уже губами у самого виска, положив тяжелую, настырную руку на мое бедро. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. — Настоящая… дикарка.       Именно в этот миг я почувствовала его. Испепеляющий взгляд. Не просто взгляд, а физическое ощущение — будто два раскаленных угля уперлись мне между лопаток. Неприятный, леденящий холодок, не имеющий ничего общего с освежающим ночным воздухом, пробежал по позвоночнику, заставив мурашки вздыбиться на коже. Сердце екнуло, сжимаясь в предчувствии. Я резко обернулась, отстраняясь от назойливого кавалера, и увидела его. Мужчина в сером костюме. Он стоял, прислонившись к грубой кирпичной стене в тени колонны, словно статуя, высеченная из мрака. В длинных пальцах, все в тех же черных перчатках, стеклянный бокал с темной жидкостью. И его темные, бездонные глаза, казалось, не мигая, впивались в меня сквозь толпу, пронизывая шум и мигающий свет. Взгляд был пристальным, анализирующим, словно он разглядывал под микроскопом редкий, непонятный экземпляр. От этого внимания по телу разлилось странное, противоречивое волнение — смесь страха и какого-то запретного любопытства. Опять он! Следит? Зачем?       Я тряхнула головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, как назойливых мух, и с усилием вернулась к разговору с Крисом (так он представился). Мы смеялись над его неуклюжей шуткой, я кокетливо отбивалась от его слишком навязчивых рук, стараясь увлечься его обаянием и потоком комплиментов. На миг удалось забыть о пронзительных глазах в тени. Но иллюзия длилась недолго.       Когда я пробилась к бару за новой порцией выпивки, краем глаза заметила движение. К Крису подходила высокая, уверенная фигура. Он. На этот раз никаких сомнений — силуэт в идеально сидящем сером костюме был неотразим и смертельно узнаваем. Я замерла с бокалами в руках, лед внутри них внезапно показался жгуче холодным. В следующее мгновение все произошло слишком быстро. Я не расслышала слов, только увидела, как Крис внезапно пошатнулся, будто подкошенный невидимым ударом. Его лицо исказилось гримасой боли и шока, и он рухнул на липкий от пролитых напитков пол, как мешок с тряпьем. Крик застрял у меня в горле. Я бросилась к нему, роняя бокалы, охваченная приступом чистой паники. — Что здесь происходит? — вырвалось у меня, голос сорванный, пронзительный, едва различимый в грохоте музыки. Я опустилась на колени рядом с Крисом, тряся его за плечо. — Крис! Ты в порядке?       И тут его тень упала на нас. — Зайчонок, вот ты где! — его голос прозвучал неестественно громко, натянуто-весело. На губах играла безумная, кривая улыбка, не доходившая до холодных глаз. — А я тебя искал. Пойдем отсюда. Быстро. — он схватил меня за запястье, его пальцы в перчатке сжались, как стальные тиски. — Я спрашиваю, что здесь происходит?! — закричала я, пытаясь вырваться, но его хватка была неумолима. Сердце колотилось, глотая воздух. — Что ты себе позволяешь?! — Он мне не нравится, — процедил он сквозь зубы. Ярость клокотала в нем, делая голос хриплым, но на лице все еще держался этот жуткий намек на улыбку. — Этот… Крис. Мутный тип. — Боже! Да ты просто псих! — огрызнулась я, отчаянно дергая рукой. — И что с того, что он тебе не нравится?! Зачем бить-то?! — Пойдем, я тебе все объясню. — повторил он, уже не пытаясь скрывать угрозу в голосе. Его рука потащила меня за собой, прочь от лежащего Криса, от шока окружающих. — Отпусти! — завопила я, упираясь, но мои усилия были смешны против его силы. — Я никуда с тобой не пойду! Я останусь с Крисом! — Ах да, Крис, — произнес он с ледяной, ехидной вежливостью. — Ты ведь не против, если я украду эту милую даму на пару минут?       Крис, бледный как полотно, лишь замотал головой, не в силах вымолвить ни слова, его взгляд умоляюще скользнул по мне. — Видишь? — мужчина в костюме усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Он не против. Совсем. Пойдем, зайчонок — он снова дернул меня за руку, и на этот раз сопротивление было бесполезно. Он вел меня сквозь толпу, которая расступалась перед его мрачной решимостью. Что он ему сказал? Что он сделал? Мысли путались, страх сжимал горло.       Мы вырвались на улицу. Резкий контраст оглушил: вместо грохота — почти тишина, вместо духоты — прохладный, влажный ночной воздух, который приятно освежил кожу. Мужчина наконец отпустил мою руку. На запястье осталось болезненное, горячее воспоминание о его хватке. Он прислонился к шершавой кирпичной стене, с видом полного хозяина положения достал пачку дорогих сигарет и молча, жестом, предложил мне одну. — Здесь нельзя курить, — прошипела я, указывая пальцем, который слегка дрожал, на яркую табличку «Курение запрещено», висевшую прямо над его безупречно уложенной головой. — Видишь знак?       Он медленно поднял взгляд на табличку, потом опустил его на меня. Губы тронула презрительная, самодовольная усмешка. — Думаешь, меня это остановит, зайчонок? — он чиркнул зажигалкой, пламя на миг осветило его лицо. Он затянулся, выпустив струйку дыма, которая заклубилась в холодном воздухе.       Какой самодовольный, аж раздражает. Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть тверже, чем чувствовала себя внутри. — Что это было там, в клубе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и строго.       Он на мгновение опустил взгляд, будто разглядывая тлеющий кончик сигареты. Потом медленно выдохнул еще одно облачко дыма и поднял глаза. И в них — в этих темных, карамельно-янтарных глазах — вспыхнула такая первозданная, дикая ярость, что мне стало физически не по себе. Казалось, этот взгляд прожигает меня насквозь, видя все мои страхи, всю мою фальшивую храбрость. Я непроизвольно отступила на шаг. — Могу ли я узнать твое имя, зайчонок? — внезапно прозвучал его голос. Совсем другой. Мягкий, бархатистый, обволакивающий. Этот контраст с яростью, клокотавшей в его глазах мгновением раньше, был пугающе диссонирующим. — Меня зовут… Наби, — прошептала я, словно под гипнозом этого внезапного перехода, забыв о своей недавней храбрости. Воздух словно сгустился. — Наби… — повторил он мое имя, смакуя каждый слог, словно пробуя его на вкус, как дорогое вино. — Прекрасное имя, тебе очень идет. Бабочка, значит? Мило. — промурлыкал мужчина с легкой ухмылкой. — Да. — кивнула я, удивленная, что он уловил корейский корень. — С корейского. Удивлена, что ты знаешь. Но если ты хотел сменить тему… — я собрала всю волю, чтобы мой голос зазвучал тверже. — у тебя ничего не выйдет. — Тогда будет справедливо, если и я представлюсь. — он слегка склонил голову, изящный жест, полный скрытой иронии. — Меня зовут Харли. И, к сожалению… это все, что я могу рассказать тебе о себе. В целях твоей же безопасности, зайчонок. — В его глазах мелькнуло что-то серьезное, почти предостерегающее. — А что насчет Криса? — парировала я. — Зайчонок, я почти ревную — уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке, но стоило ему подумать о Крисе, как она исчезла, словно сдутая ветром, и лицо снова стало каменным. — Как бы помягче… Он — ядовитая змеюка. Опасен для таких… бабочек, как ты. И я не хочу, чтобы ты с ним связывалась. Точка. — он произнес это с убийственной серьезностью. В его темных глазах мелькала сложная смесь: злость, неподдельное беспокойство и что-то еще… что-то темное и необъяснимое, как сама ночь. — О, вот как? — возмущение вскипело во мне с новой силой. — Спасибо, папочка! Именно такого ответа ты ждал? Ты кем себя возомнил?! Думаешь, можешь указывать мне, с кем общаться, а с кем нет? Да ты просто ненормальный! С манией величия и кулаками вместо аргументов! — Полегче, милая. Ты вообще что-нибудь знаешь об этом Крисе? Например, что у него есть жена? Милая женщина, которую он периодически избивает до полусмерти. Или чем он, собственно, «зарабатывает» на свои клубные посиделки? Считай, что я оказал тебе услугу и спас от этого урода. — он говорил ровно, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде читалась не только тревога и злость, но и усталое знание каких-то невидимых мне ужасов. — Не нужны мне твои «услуги»! — выпалила я, размахивая руками, чувствуя, как от ярости перехватывает дыхание. — Я сама разберусь! Сама за себя постою! И с чего вдруг такое… беспокойство за меня? Ты меня знать не знаешь, а уже решаешь, что для меня лучше, как отец родной!       Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Затем с силой, демонстративно притушил недокуренную сигарету о шершавую стену. И, не отрывая от меня своего хищного, не мигающего взгляда — взгляда пантеры, замершей перед решающим прыжком, — медленно, плавно двинулся вперед. Инстинкт самосохранения взвыл внутри сиреной. Я инстинктивно отшатнулась, вжалась спиной в холодную, неровную кладку кирпича. Он замер в опасной близости, его тепловатое дыхание, пропитанное запахом табака и чего-то неуловимо дикого, щекотало кожу на моей шее. В глазах его плясали отблески далекого уличного фонаря, превращая янтарь в расплавленный металл. — Ты такая наивная, Наби, — прошептал он, и его голос был низким рокотом, полным скрытых угроз и… странной, извращенной нежности. — Если веришь, что всегда сможешь отмахаться своими крылышками. В этом мире есть бездны, куда тебе лучше не заглядывать. Поверь старому грешнику. — его слова, выдохнутые так близко, сбивали с толку, плели паутину сомнений, в которой страх смешивался с запретным интересом. — А беспокоюсь я… потому что ты зацепила меня, зайчонок. И я не намерен стоять в стороне и смотреть, как ты угодишь в капкан. Просто… не намерен.       Что он задумал? Игра? Манипуляция? Почему я должна верить хоть единому его слову? Он — воплощение опасности, незнакомец, дикий зверь, выпущенный в городскую ночь. Его методы — кулаки и угрозы. Но что-то в этом пронзительном взгляде, в низком, почти исповедальном тоне последних слов… что-то шептало о куске правды, спрятанной за его устрашающей маской. — Я не знаю, во что ты играешь, Харли, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, глядя прямо в его темные, нечитаемые глаза. — Но мне это не нравится. Ни капли. Я просто хочу вернуться к Лив. Сейчас. — Хорошо, зайчонок, — наконец произнес он, и в голосе снова появилась та бархатистая уступчивость. — Как скажешь. — он отступил на шаг, освобождая меня из плена своей угрожающей близости. Пространство между нами наполнилось холодным ночным воздухом, но напряжение не рассеялось. — Но запомни, Наби, если этот… Крис… приблизится к тебе хоть на дюйм, если тронет хотя бы кончиком пальца… — Харли сделал крошечную, выразительную паузу, и в его глазах вспыхнуло обещание нечеловеческой жестокости. — Я вырву ему руки к чертовой матери. И глазом не моргну. — он повернулся, его силуэт слился с тенью стены. — Еще увидимся, бабочка.