Ради мира...

Сознание возвращалось медленно: голова болела, а тело ныло от сотни мелких ран и царапин. Но не смотря на это Мир выдохнул облегчённо — сон, просто дурацкий сон. Открывать глаза не хотелось, теплилась жалкая надежда, что он всё ещё на корабле, пристёгнут и скоро его разбудит капитан дружеским пинком. Никакого крушения, никакой чужой планеты, никаких абориген — они просто благополучно добрались до Мунгов. Мир вцепился в эту надежду мёртвой хваткой. Разматывал в голове нужную сцену, как будто мог в неё провалиться. Но реальность пробиралась даже сквозь крепко зажмуренные веки. Запахами: прессованной глины, пыли, пота, сырой дичи — вонь была жёсткая, липкая. Мир скривился, его подташнивало, не столько от неё, сколько от паники, заново свернувшейся тугим узлом в животе. Его «спасли»… Если это вообще можно было так назвать. Мир приоткрыл глаза: над головой был потолок — сухие пальмовые листья, перевязанные лианами. Палка к палке, всё держалось на бамбуке, служащем балками. Он Медленно повёл взглядом — стены: облепленные глиной, переплетённые ветками. Пол удивил. Не просто утоптанная земля, а сплетённые ветви, почти как плот, под ногами и повсюду шкуры. Он сам лежал на одной, чёрной, выдубленной, от крупного зверя. Жёсткий, свалявшийся мех — гладкий, как пластик, невозможно душный, липкий. Мир дёрнул шеей, взгляд пошёл блуждать по сторонам. Он лежал в дальнем углу хижины. Не связан, не скован, как будто его пригласили в гости, но самого хозяина не было. Он скосил глаза на дверь: закрыта, но заперта ли? Неясно. Интерьер… Шкуры, шкуры и вдруг что-то ещё. Лежанка, собранная из брёвен и огромных сухих листьев на ней опять шкуры, похоже на хозяйское ложе. Стол, покосившийся, корявый, но он есть — уже само по себе неожиданно. Лавка представляла собой кусок дерева, прибитый кое-как. На столе возвышалась стопка мисок: глиняных, деревянных. Даже было подобие стаканов и чаш. Примитивно для цивилизованного мира, но неожиданно… продвинуто для дикарей. В углу стойка с оружием — охотничья утварь: копья, лук, колчан со стрелами, верёвки, непонятный крюк, ножи… Всё по-боевому, всё по-делу. Удивительно, что его оставили одного рядом с этим добром. Либо хозяин считал его слишком слабым, чтобы быть угрозой. Либо ушёл совсем недавно, пока Мир ещё валялся без сознания. И больше ничего, только предметы выживания. «Удобства», похоже, были снаружи, если это вообще можно было так называть. Мир медленно поднялся на ноги, тело ныло, будто его бросали о землю раз десять. Голова гудела, а во рту был привкус пыли и крови. Он подошёл к стене, провёл пальцами по бревну: грубое, плохо обтёсанное, слегка влажное от утреннего тумана, пробивающегося сквозь щели. Дом будто был собран в спешке, без любви, как убежище или клетка. Он бросил взгляд на стойку, руки дёрнулись почти в инстинкте — схватить нож, сжать, ударить, бежать. Но пальцы лишь вздрогнули и опустились. Что толку? Даже если бы и взял, что дальше? Выйти? Куда? Зачем? Он сделал шаг к двери. Внизу была крупная щель, свет снаружи резанул глаза. Воздух снаружи сырой, с горечью гари и чем-то кислым ударил в нос. Неуверенно он подошёл к окну, прикрытому чем-то вроде занавески. На деле это был обычный кусок льняной ткани, пожелтевшей от времени, солнца и дыма. Очевидно, висела она не для красоты, а чтобы держать подальше комаров и москитов, которых в джунглях было не счесть. На подоконнике лежал пучок сушёных трав, от него тянуло резким запахом, что-то вроде перечной мяты. Мир похоже не ошибся: всё здесь было для отпугивания насекомых. Он осторожно отдёрнул ткань в сторону и выглянул наружу. Там оказался небольшой крытый дворик, отгороженный частоколом из грубо обтёсанных брёвен. Прямо во дворе разбит очаг с подвешенным над ним котелком. Чуть в стороне валялась железная решётка, вся перемазанная в копоти и жире. Пень, приспособленный под столик. На нём стояла деревянная чаша и торчал нож, всаженный лезвием вниз, как в стойку. Чуть поодаль — две вбитые в землю палки с натянутой между ними шкурой. Похоже, местный станок для выделки. За частоколом уже ничего не было видно: только верхушки деревьев, ржаво подсвеченные уходящим солнцем. Птицы перекликались в кронах протяжно, глухо, будто сквозь вату. Где-то вдали визжали дети их голоса звонкие, вперемешку со смехом. Шумели, переговаривались взрослые, слышались хлопки, звон, плеск воды — гул жизни. Слова распознать было невозможно, всё сливалось в низкий, вибрирующий фон, будто сам воздух здесь дышал чужим языком. Мир услышал скрип. За дверью что-то распахнулось тяжелое, деревянное, будто ворота. Во двор вернулся кто-то, или Он… Сердце ёкнуло, это мог быть тот самый незнакомец — его «спаситель». Если это вообще было спасением. Внутри всё сжалось в один комок страха и предчувствия. Он рванул обратно к своей лежанке, чуть не споткнувшись о неровность пола. Уселся и замер, будто никуда и не уходил. Выдохнул медленно, стараясь держать лицо спокойным. Он не знал, кем будет в этом новом мире. Гостем — вряд ли. Пленником? Трофеем? Слугой? Скоро выяснится. Дверь резко распахнулась и свет с улицы ударил в глаза, чуть ослепив. Фигура мужчины на пороге казалась почти нереальной — силуэт на фоне яркого солнца, словно вырезанный из камня, будто окружён ореолом святости. Мир мысленно усмехнулся. «Святость» — вряд ли подходящее слово к этому человеку. Здесь, похоже, от таких только молятся, когда уже поздно. Мужчина шагнул внутрь — безоружный, но от этого не менее опасный. Крупный, жилистый, с телом охотника, собранным как пружина. Всё в нём было функционально, ни лишнего движения, ни грамма лишнего веса. На ногах кожаные обмотки, что-то вроде сандалий. Первый его шаг был уверенным. Мир невольно вскинул взгляд. Мужчина мельком взглянул на него, как на табурет у стены. Ни злобы, ни интереса, просто вещь, на своём месте. Он подошёл к кривому столу, взял кувшин, запрокинул, вода потекла по подбородку, груди. Мир сглотнул — губы пересохли, язык прилип к нёбу, но он не смел просить. Мужчина поставил кувшин обратно, на секунду застыл. Мышцы спины напряглись, будто он что-то обдумывал. Затем снова потянулся к кувшину, плеснул воды в глиняную миску и, не глядя, пнул её в сторону Мира. Чаша скользнула по полу и ударилась в его ногу. Мир взглянул на мужчину, удивлённо, тот смотрел прямо, в упор. Ждал? Мир понял это жест, как попытку… «заботы»? Это был шанс, маленький, но шанс. И он должен был им воспользоваться. Мир медленно потянулся к чаше, будто боялся спугнуть момент. Пальцы коснулись тёплой глины, шершавой, с крошечным сколом по краю. Осторожно приподнял и сделал глоток. Вода была прохладной, без тины, без запаха застоя. Странно… почти вкусная, но всё же не как привычная, магазинная. Ближе к дождевой, немного жёсткая. Он покатал глоток на языке, сглотнул, выдохнул. Чаша дрогнула в руках, но Мир удержал её, собрался. Пора было перестать быть молчаливой мебелью. Или домашней зверушкой на цепи. Он выдохнул почти шёпотом, стараясь, чтобы акцент не искалечил слова: — «Спасибо, за воду и за то, что спасли… от другого». Тишина: только лёгкий скрип дерева за спиной и далёкое воркование птиц. Мужчина у стены поднял бровь. Медленно, будто ему стало лень скрывать интерес, наклонил голову набок, посмотрел как на редкую букашку, придавленную к стеклу. — «Чужак… говорит»? — произнёс он негромко. В голосе не было ни радости, ни угрозы. Одно удивление, плоское и ленивое, как в музее: «о, эта штука ещё и шевелится?» Мир постарался кивнуть, сжал губы, вытянул их в слабую, почти извиняющуюся улыбку. Она продержалась пару секунд и бесславно умерла, мужчина скривился, будто у него резко заныло за глазом. Он сделал шаг, потом второй. Мир, рефлекторно, попятился и сразу спиной в дерево. Глухой стук затылка, дальше отступать некуда, только в землю провалиться. — «Ну, раз так…» — голос стал резче, будто прошел по металлу, — «Будет проще». Он подошёл совсем близко. Запах кожи, дыма, копчёного чего-то. Мир неосознанно вжал пальцы в чашу. — «Слушай внимательно, мальчик с неба. Ты теперь — моя собственность. Мой. Аташи.» Мир будто глотнул занозу. «Аташи»… слово отозвалось в голове липкой, неприятной дрожью, зудом, как рана под бинтом. Слово бросили в него, как грязную тряпку. Презрительно, сухо, без пафоса, просто как констатацию факта. «Аташи…» — что-то знакомое. Мир напряг память и внутри щёлкнуло словно затвором. Слово, которое значило: низший. Без права голоса, без достоинства, без имени — раб. Он вспомнил, что даже скот у племён — не «аташи», потому что от него хоть молоко есть, шерсть, мясо, а значит польза. А чужак — бесполезный; упал с неба — пришелец, хлам. Голос снова хлестнул: — «Запомни, это слово, аташи». Мир нахмурился, напрягся всем телом, это не укладывалось в голове, неужели всерьёз? На Земле даже глубинные племена от этого отказались: перестали, начали социализацию, а здесь — раб, как плевок в лицо. — «Соб…ственность»? — переспросил, глядя на мужчину. — «Это как… рабство»? Голос выдал дрожь, он сам её почувствовал и проглотил сухим горлом. А вдруг не так понял? Может, это просто… ошибка перевода? Мужчина медленно нахмурился и подался вперёд, нависнув угрозой. Из-под тени длинных ресниц — цепкий, холодный взгляд. — «В нашем общении будут правила», — голос утробный вибрирующий, почти ласковый, но от него разошёлся мороз по коже. — «Если понимаешь, значит слушаешь. Ты делаешь, что сказано: молча, не переспрашиваешь. Я не повторяю дважды ни своих вопросов, ни приказов, понял?» Мир открыл рот и закрыл. Слово «собственность» жгло в мозгу, как клеймо, он всё понял правильно, именно так: раб, аташи — он. Мужчина смотрел, не мигая. Глаза сузились. Потемнели. — Я спросил, понял? — голос стал ниже, режущий, как бритва, в нём была лишь сталь и угроза. Мир застыл, слов не было, только панический рёв в ушах. Ответить он не смог, как и выдавить из себя хоть слово. И вдруг удар, всё тело дёрнулось — последовал взрыв боли. Это была не пощёчина, удар кулаком, рассчитанный точно. Голова рванулась вбок, затылком прямо в стену. Его губа треснула, на ней выступила кровь, оставляя соль на языке. Мир сполз вниз, глаза заслезились, всё тело было в ступоре, как и мозг. На губах был только шепот: — «…понял,» — выдохнул, почти неслышно. Мужчина криво улыбнулся, как зверь перед броском, медленно протянул руку. Мир отшатнулся на инстинкте, попятился, но не успел отодвинуться далеко. Пальцы мужчины вцепились в подбородок и сжались в стальной хватке. Большой палец надавил на разбитую губу и боль взвилась к глазам, скрутила скулы. — «Я могу повторять», — голос незнакомца был холодный, почти ленивый. — «Но ты будешь жалеть об этом». Мир застыл, даже не дышал, разум впервые столкнулся с таким проявлением, откровенного насилия. — «Если мы друг друга не поймём. Я начну учить: буду отрезать тебе по пальцу. Один за другим…» Он сказал это ровно, почти спокойно, как будто говорил о готовке или дожде. Мир не поверил, не хотел верить, но в груди уже начало сводить от паники и осознания. Вдруг резкий рывок за лодыжку, его дёрнули неожиданно, сильно и Мир упал на лежанку спиной. Воздух вырвался из лёгких и сердце ухнуло в пятки. — «Начну с ног», — продолжил мужчина, — «бегать тебе больше не надо, а руки ещё пригодятся». Голос был ровным, даже доброжелательным — это пугало сильнее всего. Мир автоматически кивнул, не думая, как зверёк, затиснутый в угол. Он не понял это угроза или больная шутка, но холод уже поднимался по позвоночнику, сжимал горло. — «Понял…» — прошептал он, еле слышно. Постулаты нового мира: не говори, не спрашивай, не заставляй повторять — слушай. Примечание Вот и знакомство с лапочками… Кхм… да 😏 Автор честно обещает не сильно жестить.)