Ради мира...

Мужчина отпустил его так же резко, как и схватил, будто выкинул из рук что-то мерзкое. Просто отшвырнул ногу от себя. И всё, ни слова, ни взгляда, ни даже тени жеста, будто Мир снова стал пустым местом, воздухом или песком под ногами. И Мир даже не обиделся, наоборот, с облегчением выдохнул. Подтянул ноги к груди, вжавшись в них всем телом и упёрся лбом в колени — бессмысленный, детский жест. Он знал, что так не спрячется, не спасётся, но внутри что-то требовало хоть какого-то кокона. Хоть чего-то, что отделит от этого мира. Он не знал, зачем он нужен этому мужчине. Он — чужак, теперь уже аташи и раб. В племенах всё имело назначение, функцию и цель. То, от чего нет пользы — бесполезно, а от бесполезного избавляются: просто, без эмоций, как от сломанного ножа, или гнилого куска мяса. Мир с усилием сглотнул, слюна была липкая, что он мог дать этому миру? Этому мужчине? Он умел убирать, готовить. Знал, как обрабатывать раны, знал простейшие перевязки. Но вряд ли этот хищный, резкий мужчина нуждался в поварёнке или сиделке. Он сам себе был и охотником, и лекарем, и зверем, что срывает глотки. Зачем тогда? И вдруг — мысль: острая, занозистая с липкой болью под кожей. А если он здесь… как женщина? Мир вскинул голову, как от удара, почти выдохнул вслух — «нет». Он смог бы жить как обслуживающий персонал, смог бы терпеть, молчать и ждать, пока не найдёт способ уйти, хоть как-то, но выбраться. Но если ему суждено быть… телом, вещью, что берут в руки, когда надо. Он затряс головой и прогнал мысль, но бесполезно — она уже жила в нём, уже пульсировала под кожей. Осторожно, как будто боялся быть пойманным на этой мысли, он бросил взгляд на мужчину. Может быть, по меркам племени… он и был красив: лицо — резкое, черты — яркие, глаза — спокойные, тяжёлые, но это не имело значения. Не внешность обычно ценилась у племенных женщин. Мужчина был здоров, молод и силён. Он мог добыть, мог убить, мог защитить. И главное мог прокормить стаю, род, потомство. У мужчины были все признаки того, кого выбирают и скорее всего, его уже выбирали. Много раз и много женщин, значит, он не нуждался в… Мире. Но если мужчине он не пригодится как раб, как помощник, как женщина, то зачем он тут, зачем жив? Спрашивать Мир не решился, от самой мысли будто ток по ногам и пальцы сами поджались: «не спрашивай, не говори, слушай». Каждое слово, как удар сердца, как приказ, как пароль к выживанию. Мужчина вышел, просто шагнул за порог — спокойно, будто ничего не случилось. Прикрыл дверь не до конца, оставил щёлку, как вызов: хочешь — иди, попробуй. Мир даже не шевельнулся, сидел, вцепившись взглядом в пол, словно это единственное, что пока не угрожает. За окном шумел новый мир: пение птиц, крики, обрывки голосов, но впервые он не чувствовал к этому восхищения. Ни романтики от первобытной культуры, ни интереса, ни «экзотики», как раньше в экспедициях. Впервые — только отвращение. Это не культура — это плевок. Он бросил взгляд на миску у ног, как будто брошенная собаке. Подарок? Забота? — нет. Просто минимум, чтоб не сдох. Не жил, не прижился — выжил. Мир медленно опустился на лежанку. Шкура жёсткая, пахнущая чужим телом. Закрыл глаза, пытаясь найти внутри хоть какую-то точку опоры. Лейтенант. Может, он жив? Капитан… он ещё дрался, он держался. Может, они найдут его, может вытащат и потом все вместе домой. Слово — дом, твердилось в голове как мантра, как якорь. Мир сжал зубы, он будет терпеть этот мир и этого человека, этого дикаря. Впервые он осознанно подумал это слово — дикарь. И в этот раз оно не отдало внутри отторжением, не вызывало стыда.

***

Примерно через час мужчина вернулся. Подошёл к нему без слов, Мир рывком сел, будто по команде, прижавшись спиной и затылком к стене. Опора, если снова ударят, будет не так больно, если пнут, не грохнется на пол. Но мужчина лишь поставил перед ним миску и сразу отошёл в сторону: ни взгляда, ни приказа, ни угрозы. Хочешь — ешь, не хочешь — значит, останешься голодным. В этом Мир не сомневался. Он осторожно наклонился и заглянул в миску. Внутри сероватая, мутная похлёбка. Жирный отвар с плавающими ломтями мяса, крупными, грубыми, как будто кусок просто сварили и вылили в чашу. Без приправ, без зелени, без вкуса. Местный суп… От одного вида подступила тошнота, но голод рвал изнутри — мучительный, звериный. Мир поднял миску, косясь на мужчину, как будто тот сейчас передумает, усмехнётся и отнимет. Но мужчина лишь сидел на лавке, в руках стрела, на коленях, камень для заточки. Движения чёткие, спокойные, как будто рядом вообще никого нет. Мир сделал глоток прямо из чаши. Ложки, конечно, не было и он не был уверен, водятся ли такие здесь вообще. Пресно, без соли, тягуче от жира. Мясо — жилистое, жёсткое, будто из обрезков, разве стоит тратить лучшее на… аташи. Он жадно, быстро глотал, почти не пережёвывая. Лишь бы что-то оказалось внутри, лишь бы желудок перестал выворачивать себя наизнанку. Урчание казалось криком, унижением. Когда доел, выдохнул, аккуратно поставил миску на пол. Немного помолчал, смотря на мужчину, а потом решился. — «Спасибо», — выдохнул еле слышно, почти шёпотом. Ответа не последовало. Ни звука, ни кивка, как если бы рядом тявкнула собака или пискнула мышь. Мир опустил взгляд: руки — грязные, в запёкшейся крови, колени — такие же. Всё липло, всё стягивало кожу. Одежда рваная, местами просто тряпки, скоро начнёт вонять. А если воспаление?.Если заражение? Он сжал зубы. В миске ещё оставалась дождевая вода — половина этого должно хватить. Он аккуратно оторвал рукав рубахи, осторожно, чтоб не хрустнуло, не треснуло в тишине. Смочил, выжал и начал вытирать грязь и кровь с кожи. Порезов было много: неглубокие, но везде. И ещё колючки, маленькие, как занозы, вонзились в колени. Он зашипел и принялся вытаскивать их по одной, медленно, терпеливо, пальцы дрожали. Раздался скрип: мужчина поднялся, сложил стрелы в колчан, поднял копьё, будто нехотя, по пути к двери. Шёл на охоту? Но уже почти темно, Мир не понял, застыл. Мужчина открыл дверь, задержался на пороге и вдруг чуть повернул голову в его сторону. Бросил глухо, будто про себя: — «Из хижины не выходить». Дверь захлопнулась за его спиной. Мир остался один в темноте и тишине, наедине с этим миром, и с собой.