Ради мира...

Примечание Читать немного с осторожностью в главе присутствует сцена физического насилия. Боя. Не прямо офигеть какая подробная, но не приятная. ☮️😅 Лучи добра… Наутро его выдернул из сна тихий скрип двери, но в голове он прозвучал, будто взрыв: оглушающе, настораживающе. Он? Сердце споткнулось, Мир подорвался и сел: плечи были напряжены, дыхание сбилось. В проёме стояла девушка, молодая, лет восемнадцати-девятнадцати, примерно его ровесница. Она вздрогнула от резкого движения, будто мышь перед когтями, и уставилась на него испуганно. Она была босая, тёмная пыль облепила ступни. На ней была чёрная набедренная повязка из плотной ткани, а грудь прикрывала льняная, грубо сшитая накидка, потемневшая на плечах от влаги и времени. Загорелая кожа в старых и новых шрамах, особенно на руках и плечах. На правом бедре — рубец, будто от ожога. Руки с чашами чуть дрожали: одна чаша была продолговатой, почти как узкий кувшин, вторая — глубокая миска с лепёшками и варёными яйцами. Мир не ожидал увидеть здесь такое. Значит, у племени действительно было хозяйство — птица, может, даже скот. Не ради мяса, а ради ресурса. — «Приветствую», — выдохнул он, стараясь говорить тише, мягче, чтобы не вспугнуть. — «Спасибо»… Девушка резко дёрнулась, будто его голос был плетью, молча метнулась к столу и поставила еду. Пальцы соскользнули с краёв миски на миг показалось, будто она хочет уронить всё наземь и просто сбежать. Она остановилась на секунду, взгляд её снова скользнул по Миру. Не враждебно, но с каким-то странным напряжением, как будто пыталась его тоже изучить. Или понять: опасен ли он — чужак с неба. Мир взглянул на неё внимательнее. Шея: на ней грубая, потёртая полоска из тёмной кожи с тусклым металлическим кольцом. Ошейник? Удар мыслей по черепу: девушка не свободна? Аташи? Но она ведь ходит по поселению, носит еду, значит, у неё есть роль, место. А он? Он — никто, просто кусок мяса, выброшенный на чужую землю. Рука девушки дрогнула, будто она уловила этот взгляд. И в следующую секунду она развернулась и убежала, даже не обернувшись. После её ухода Мир встал и подошёл к столу. В кувшине плескалось молоко. Он медленно поднял его, будто ждал подвоха. Налил себе в глиняный стакан, понюхал — запах был терпким, жирным, почти навязчивым. Сделал глоток и тут же поморщился — коровье, но не как в пакете из магазина: настоящее, тёплое, слегка солоноватое, с остаточной горчинкой трав. Закусил лепёшкой из местной муки, смешанной с мукой — просто сжатый кусок теста, сплющенный до состояния лаваша. Быстрый завтрак. Только бы не урчало в животе, когда Он вернётся… если вообще вернётся. Мир пошёл на своё место. На своё место, слова отозвались внутри неприятной дрожью, будто собака вернулась на подстилку.

***

Прошёл час или два, дом был тих: только издалека крики детей, шум листвы, чириканье птиц. Жизнь за пределами этих стен — чужая, почти недостижимая. Мир поднялся, снова стал бесцельно кружить по дому. Остановился у хозяйской кровати, провёл пальцами по шкуре: мягкая, тёплая, не та, что валялась у его лежанки. Эта — свежее, чище. Хозяину — лучшее. Миру — остатки. Псы живут на полу. Боль кольнула в горле, горькая, тупая. Он отступил и подошёл к стойке с оружием. Копьё. Скользнул пальцами по древку — гладкое, отполированное, ни занозы. Перемотано грубой тканью, чтоб не скользили ладони. Остриё — выточено, словно стеклянное. Чёрный, блестящий материал, почти как обсидиан, но нет… что-то другое. Верёвки, крюки — неинтересно. Ножи, тесаки… Он потянулся, осторожно коснулся одного — едва-едва. — Ай… — выдохнул. На пальце проступила тонкая полоска крови, как от бумаги. Вскинул руку, рефлекторно сунул палец в рот — детская привычка. Слишком острые, будто их точили с одержимостью. Может, так и есть, тут иза тупого ножа можно умереть. Он больше не прикасался, просто смотрел. В доме не осталось ничего, что цепляло бы взгляд, обыденность — липкая, вязкая. Ожидание было пустым, давящим. Он тяжело выдохнул и сел обратно, с ума можно сойти вот так в четырёх стенах, без цели, без времени.

***

Он резко вздрогнул, когда уличный гул стал утолщаться, становясь громче, насыщеннее. Сначала — как будто просто оживление, но оно быстро перешло в нечто иное. Крики толпы и вдруг — режущий, пронзающий воздух вопль. Один-единственный, нечеловеческий, как будто с кого-то содрали кожу заживо. Мир сжался, вжал голову в плечи, внутри всё заледенело. Казалось, стены дрожат от этого звука, и он вот-вот хлынет внутрь. Мир закрыл уши, ладони слиплись от пота, но вопль всё равно прорывался сквозь пальцы, сквозь кожу, прямо в мозг. Он поднялся на ватных ногах, вязких, как в кошмаре и шатаясь, подошёл к окну. Рывком отдёрнул штору: во дворе — пусто, спокойно, но за забором — звук, живой и страшный. Крики, топот. Скрежет металла и лязг. Смех и снова — вопль, другой, но такой же животный. Мир переминался с ноги на ногу. Косился на дверь, дышал часто, поверхностно. — «Не моё дело», — шепнул страх. — «А если там кто-то умирает»? — отозвалась совесть. — «Ты сам едва жив. Что ты можешь»? — «Ты не вещь, ты человек и у тебя есть право выйти». — «А если Он узнает»?.. Мир вздрогнул: «не выходить из дома» — в голове звучало приказом. Он сжал кулаки, слишком сильно, ногти впились в ладони. — «Быстро, я просто быстро гляну и вернусь, никто не узнает». Он шагнул к двери, положил ладонь на её поверхность. Сердце бухало в груди так громко, что казалось его услышит всё племя. Он ещё мог вернуться на подстилку, забиться, зажать уши, сделать вид, что ничего не было. Но пальцы уже толкнули дверь, она отворилась с тихим скрипом. Спёртый, горячий воздух обжёг лицо, Мир замер на пороге. Первый шаг — будто в прорубь, как будто что-то в нём умерло или, наоборот, родилось. Под ногами была пыль, не пол. Мир сглотнул и шагнул, земля под ногами показалась чужой, какой-то неправильной. Он дрожал от страха, от свободы, от невозможности поверить в то, что он сделал. Если Он узнает… Мир сжал кулаки — поздно, уже поздно, он вышел. Мир обернулся — дверца его домика казалась крохотной, а весь дом жалкой будкой, таких здесь было много. Вперемешку — круглые, угловатые, брезентовые и дощатые. Их поставили как попало, без плана, без уюта. Всё было криво, состряпано на скорую руку. Возле одного из домиков горел костёр. Туша животного — с содранной шкурой на рогатке. Над ней склонились люди: мужик с ожогами на плече, женщины с замотанной головой, дети с черными от сажи руками. Кто-то вгрызался в кость, кто-то смачивал пальцы в крови и чертил на стене символы. Обереги? Но всё внимание Мира было не на костре. Толпа была впереди — грязная, гудящая. Он протиснулся между телами — чужими, горячими, пахнущими потом, дымом и чем-то ещё… мясным. Сердце билось в горле, в нос ударил едкий запах крови, пряной, ржавой, её было слишком много. Перед ним — арена? Огороженное пространство, высоко обнесённое кривым частоколом, в который без разбора были вбиты ножи, ржавые штыки, лезвия. Некоторые согнуты, некоторые ещё с застрявшими в них ошмётками плоти. Песок внутри не песок, а грязь и кровь. В центре было двое, вернее, уже почти один. Первый дикарь стоял, возвышался как гора, второй — стоял на коленях перед ним или пытался. Руки — отрублены, кровь била из культей, заливая грудь. Он шатался, мотал головой, пытаясь что-то сказать. Мир замер, у него задрожали колени. Стоящий над ним дикарь был весь в татуировках, лицо забрызгано кровью, а глаза горели как у зверя. В руках — топор: грубый, самодельный, но заточен остро. — «Получил свою свободу?!» — орал он, и голос его разносился по арене: громкий, пьяный от власти. Мир всмотрелся, на шее того, кто стоял на коленях, был ошейник. И тут — топор полетел вниз. Один удар, один звук: голова откатилась вбок, оставляя за собой тонкую дугу крови в воздухе. И… толпа взревела — радостно, с хохотом, криками, свистом. Рядом женщина хлопала в ладоши, держа ребёнка на плече — мальчик махал рукой. У Мира сжалось горло, он попятился. Дышать было невозможно: запах крови, разложения, дыма, пота — всё это спрессовалось и вонзилось ему в ноздри, как гвозди. Это… не люди. Это что-то другое, сломанное, чуждое. Мир споткнулся, чуть не упал. Помогать здесь некому, спасать некого, только себя и то — если повезёт. — «Эй». — голос знакомый, противный. Мир вздрогнул и попятился. Пара человек обернулось и на секунду тишина, будто ветер затих — смотрели прямо на него. Один щурился, словно не верил глазам, другой улыбался уголком губ, неприятно, будто что-то понял. — «Ягнёнок»? — лениво, почти ласково произнёс голос позади. Мир обернулся резко и увидел его — убийца, тот самый, что частично перебил их отряд. Ухмылялся, как будто ждал, как будто знал, что он придёт. И тогда тело Мира рвануло назад, сквозь людей, мимо костра, по пыльной земле. Домики пролетали, как в дурном сне. Он влетел в свой и захлопнул дверь: резко, рывком, как будто мог остановить взгляды или собственную память. Он снова был в своей коробке на своём месте.