Ради мира...

Мир вынырнул из сна ещё в полутьме. Снаружи тянуло холодом — ночь держалась упрямо, хотя верхушки деревьев уже тронуло ржавым светом. Солнце медленно поднималось, но в доме пока царили тени. Под шкурами было слишком тепло, почти душно, будто их натянули поверх углей. Стоило выскользнуть наружу — кожа тут же покрылась мурашками, дыхание стало видно в сыром воздухе. Он поёжился, босыми ступнями крадучись к столу. Воздух отдавал кислятиной. Мир поморщился, втянул носом: виновник — кувшин. Молоко так и осталось нетронутым. Мужчины тогда не было, когда его принесли, а сам он не решился пить. Вот и пропало. Живот предательски сжался и загудел — громко, будто на весь дом. Последний раз он ел вчера утром: лепёшка и то самое молоко. Всё. Он вздохнул, повернулся к лежанке… и замер. Мужчина был там, лежал, как и прежде. Только теперь что-то изменилось. Тело вздрагивало рывками, порой выгибалось, будто от боли. Лоб блестел от пота, тёмные волосы прилипли к вискам. Дыхание — хриплое, тяжёлое, рвалось сквозь пересохшее губы. Мир даже не подошёл ближе — и так ясно. Лихорадка. Заражение всё-таки пошло. Организм ещё боролся, но… насколько хватит его сил? Мир сглотнул, сердце бухнуло в груди, но он всё равно двинулся ближе — осторожно, будто любое движение могло разбудить мужчину и заставить его выставить его вон. Тот не шевелился, лишь хриплое дыхание разрезало тишину. Мир протянул руку и едва коснулся лица. Мужчина дёрнулся, и Мир пугливо отступил, но тот лишь натянул шкуру выше, продолжая мелко дрожать, словно его морозило. Снова приблизившись, Мир провёл пальцами по коже. Лоб оказался обжигающе горячим, и он поморщился, глянув на подушечки пальцев: они были липкими, чёрными от краски. Та самая, боевая, текла с лица, словно тушь по щекам у женщины. Уголки губ сами дёрнулись, вырвался тихий фырк — нервное, нелепое, но смех здесь был бы кощунством. Мир опустил руку и отступил, но взгляд зацепился за то, как у мужчины напряглась челюсть, как побелели костяшки под кожей, как губа оказалась прикушена почти до крови. Даже во сне, даже без сознания он держался изо всех сил, не выпуская ни стона, ни звука. Мир задержал дыхание. И впервые за всё время ощутил не только страх. Что-то ещё, тяжёлое и непривычное, проскользнуло в груди — странное сочувствие, почти жалость. И вместе с этим стало ясно: в этом мире никому нет дела, что тебе больно. Встанешь на ноги — ты нужен. Останешься лежать — сгниёшь в своём доме один. Никто не войдёт. Никто не подаст воды. Слабый здесь — значит лишний. Сломанный. Убыточный. Мир сглотнул, пытаясь отогнать странное ощущение. Он шагнул назад, медленно, огляделся. Делать надо хоть что-то. Он рванулся к столу, заглянул в кувшин — пусто. Вода ушла ещё вчера, когда промывали рану. Голова сама повернулась к двери, и Мир понял: если он не выйдет, воды не будет. Ни воды, ни еды. И неизвестно, справится ли мужчина один, или организм уже сдаётся. Он подошёл к двери тихо, так, что сам слышал, как в голове что-то ломается с хрустом. Не кость — глубже. Те правила, что за эти дни въелись в сознание: «Слушай». «Не переспрашивай». «Не выходи». И, как приговор: «Последнее предупреждение» Эти слова отозвались внутри холодным лязгом ножа по нерву. Мир обхватил ручку, пальцы побелели. И тут же вспыхнула мысль — резкая, обжигающая: «Он умрёт. И пальцы отрезать будет некому». «Сразу голову, на песке за ненадобностью». Мир закусил губу, челюсти сцепились и он дёрнул ручку. Дверь распахнулась. Воздух — чужой, шершавый, с привкусом пыли и свободы — хлынул внутрь. Он обернулся. Мужчина лежал всё там же, тело подрагивало, зубы скрежетали во сне. Сильный, страшный — и сейчас беспомощный, безоружный даже против собственной плоти. Наверное, для таких нет кошмара хуже: когда ты всё ещё ты, а тело — уже нет. Во дворе под навесом нашлись лишь большие глиняные миски. На дне — пара грязных капель. Дождь сюда не достал. Мир выбрал самую большую и подошёл к калитке. Снаружи стояла тишина. Может, ещё рано, может, деревня спит. Он краем глаза глянул наружу — пусто. Шаг, второй — и Мир сорвался на бег. Быстрее, пока не заметили. Он помнил: где-то дальше ручей. Видел мельком. Живое течение петляло через деревню. Идти было легко — звук сам вёл его вперёд. Сначала тихий, потом громче, с перекатами, с запахом мокрой земли. У воды уже были люди. Женщины с огромными мисками — стирали, наверное. Тряпки шлёпались о камень. Рядом крутились дети, бросали в поток яркие камешки, визжали, плескались. Быт. Тихий. Почти уютный. Если забыть, что вечером эти же самые люди, так же легко и просто собираются у арены. Смотреть за расправой. Одна из женщин повернулась к нему — и тут же прикрыла рот рукой, будто сдерживая визг. Резко вскочила, схватила за руки двух детей и бросилась прочь. Даже миску со стиркой забыла. Мир вздрогнул и испуганно проводил её взглядом. А вдруг расскажет кому? Приведёт кого-то? Он знал — во многих земных племенах чужаков боялись. Особенно женщин учили прятать лица: верили, что чужой взгляд может наслать порчу. Детей прятали по той же причине. Некоторые, более закрытые, первобытные, поначалу шарахались от него не меньше. Он слишком выделялся. Все вокруг — смуглые, с кожей цвета глины и копнами чёрных или тёмно-каштановых волос. А он — как вспышка молнии среди ночи. Белая кожа, выбеленные солнцем волосы, слишком светлые голубые глаза. Аборигены шептались: поцелованный богом смерти. Светлые волосы у них ассоциировались только с сединой. Со старостью. Со смертью. А бледная кожа — с болезнью. С проклятием. Может, и та женщина испугалась именно этого. Его внешности. Чужака. Мальчика с неба. Здесь тоже не было никого столь бледного и светлого. Он опустился на колени у ручья. Набрал воду в ладони, с жадным удовольствием ощущая прохладу. Хотелось остаться здесь. Хоть на минуту. Всё равно что холодная — тело чесалось от грязи, пота, укусов насекомых. Хотелось смыть всё. Весь день. Всю дрожь. Он поколебался, потом выдохнул и позволил себе слабость. Минуту. Только минуту. Хоть умыться. Хоть руки помыть. Вода обжигала свежестью. Стекала по лицу, забирая с собой весь кошмар, всё липкое, всё чужое. Он почти застонал от облегчения. Как мало, оказывается, нужно, чтобы снова почувствовать себя человеком. Мир в последний раз наклонился к воде, холодная влага обожгла кожу, он протяжно выдохнул. В тот же миг рот заполнило жгучее. Вода ворвалась в горло, в нос, в лёгкие, обожгла изнутри. Он не сразу понял, что случилось. Всё произошло в одно мгновение: муть перед глазами, горечь во рту, резкая боль в груди. Он дёрнулся, пытаясь вынырнуть, вдохнуть, но тело не слушалось. Паника вспыхнула мгновенно — он забил руками, лихорадочно шаря вокруг. Что-то тянуло вниз. Чужая рука. Холодная, жёсткая, стиснула шею сзади, пальцы врезались в кожу, перекрывая дыхание. Мир захлёбывался. Сознание расплывалось и вдруг — рывок. Его выдернули из воды и с силой швырнули на берег. — «Какая встреча», — хриплый, тянущий голос, с ухмылкой. Узнаваемый. Лысый, с топорами. Один из тех, кто дрался с капитаном. Значит, если он здесь, то… Мир резко оборвал мысль. Нельзя. Не сейчас. Только не это. Он попятился. — «Чужой аташи без ошейника», — мужчина прищурился, словно охотник. — «Твой катар плохо за тобой смотрит». Незнакомое слово зазвенело в голове. «Катар». Мир не знал его, но смысл уловил без труда: хозяин. Он сглотнул. Теперь проблем не избежать. Женщина у воды могла бы промолчать. Этот — никогда. Охотник. Один из тех, кто всё видит и всё помнит. — «Или ты уже ничей»? — продолжал он, подходя ближе. — «Если так — тогда общий». Улыбка на лице почти добродушная. Но каждое слово — как холодный нож по спине. Мир молчал. Только дышал, стараясь не шевелиться. Сердце грохотало в ушах. Лысый скривился, сплюнул у ног: — «Что такого в тебе, аташи, что катар в уплату за тебя приподнёс р’ахни»? Взгляд скользнул по телу сверху вниз, остановился на лице. Мужчина резко рванул его вперёд — снова пальцы на горле, другая рука грубо ухватила за волосы, заставила поднять голову. — «Рожа смазливая. Бабья», — прошипел он. — «Для этого тебя взял? Слабый — ни на что больше не годен». Мир дёрнулся, но вырваться не мог. Сил не хватало. Тело будто налилось свинцом. — «Если твой катар за тобой не следит — этим займётся племя», — сказал охотник, и резко оттолкнул. Он упал, ударился о миску. Вода расплескалась, одежда прилипла к телу. Мир опустил взгляд, боясь поднять его. Страх расползался по жилам, вязкий, липкий, парализующий. А лысый просто развернулся и ушёл. Будто ничего не произошло. Будто бросил на дорогу ветку. Мир дрожащими пальцами поднял миску. Наполнил её вновь. Двигался машинально, стараясь не думать, не чувствовать. Уговорить себя: это не с ним, это не про него, всё в порядке. Но руки дрожали, вода плескалась через край. Он прижал миску к груди и быстрым шагом направился назад. Домой. «Домой»… Слово кольнуло. Как легко мозг назвал домом ту хижину, где его держат как вещь. Где можно умирать, и никто не войдёт, чтобы подать воды.