Ради мира...

Мир вернулся домой быстро, почти бегом, прижимая к груди миску с водой. По деревне уже сновали люди — шум, суета, приоткрытые двери. И взгляды. Десятки взглядов, вонзающихся в спину, как копья. Он игнорировал эти липкие прикосновения глазами. Все ядовитые слова, брошенные в спину. Уцепился только за одно: — «А’рон». Он не знал, что значит это слово. Но уже слышал. Знакомое. Щекотало в голове — будто всплывало из глубины, недосказанное. Во двор он влетел как выброшенный штормом в тихую заводь. Быстрый взгляд — всё на месте. Дверь чуть приоткрыта. Значит, он не вставал. Не выходил. Мир выдохнул — почти незаметно. И, стараясь не шуметь, вошёл в дом. Тут было душно. Не как на улице. Как будто сам мужчина — жаровня, и от него натоплен весь дом. Воздух липкий, стоячий, плотный, как пар от простуды. Он подошёл ближе, аккуратно коснулся его головы. Горячий. Дыхание — хриплое, медленное. Пульс вялый, будто ленивый зверь под кожей. Мир метнулся к столу, схватил тряпки. Смочил одну — положил на лоб. Другой стал осторожно обтирать тело, почти не касаясь. У раны покрасневшие, опухшие края — воспаление. Значит, хуже. Мир не привык к такой безысходности. Тело под ним будто жарилось — он не знал, умирает мужчина или нет. Мир метался по комнате, хватал тряпки, мокрые и горячие от пара, снова менял их, налаживал под шею, в подмышки, на грудь. Хоть чуть-чуть сбить жар. Он распахнул окно, дверь — в комнате стало свежее, но не легче. Мужчина на лежанке дёрнулся. Интуитивно потянулся к шкуре, вслепую, как пёс — ощупью, слабой рукой. Мир застыл. Совестно было, но он забрал её — откинул в сторону. Тело снова дёрнулось. Будто собиралось подняться. Но рывок сжёг остатки сил — он обмяк. Мир возвращался каждые десять минут. Иногда раньше. Как только тряпки высыхали — будто испарялись вместе с последним, что держало мужчину в этой жизни. — «Ты не имеешь права ломаться», — прошептал он. И мысленно добавил: — «И я не имею». Не сейчас. Не когда они оба были настолько слабы. Слова дикаря, выкрикнутые на улице, всё ещё стучали в висках. Если он ничей — он общий. Общим здесь быть страшно. И если мужчина не встанет, не заявит своё право — всё пойдёт именно по такому сценарию. В голове пронеслось: Что в тебе особенного? За тебя уплачено. Он не понимал, что это значит. Но точно знал: он раб — без ошейника. А это здесь что-то неправильное. И опасное. Что отдал за него этот мужчина? Почему? Вопросов было больше, чем ответов. Но всё это не имело смысла, если Он умрёт. На улице что-то зашуршало. Тихо, будто по двору проскочила бродячая кошка. Мир вздрогнул, замер. Дверь — открыта настежь. Если кто-то решит напасть, забрать их — они беспомощны. Он беспомощен. И единственное, на что он надеялся, — это статус мужчины. Тот убийца, с которым он столкнулся в первый раз, тогда отступил перед мужчиной. Щупал границы, пятился, не лез сразу. Повёл себя осторожно. А значит, сомневался. Уважал силу? Ранг в племени? С охоты раненый вернулся ещё на ногах. Успел завалить Мира на лежанку, успел даже выдать «предупреждение». Мир тогда и сам не понял — что с ним что-то не так. Накрыло позже. Ночью. Он медленно встал, отступил от спящего, пошёл к двери. Босые ступни скользнули по глине. Выглянул наружу. Тихо. Может и правда — мелкий зверёк, по джунглям бродит их много. Голодные, забредают в селения. Выдохнул. И тут — снова. Со стороны навеса. Он резко обернулся. Она. Та девушка. В ошейнике. Что носила молоко. Швырнула мешок на землю, будто он обжёг ей руки. Застыла. Глаза — как у загнанной лани. Начала пятиться. — «Стой»! — поспешно выдохнул Мир. — «Я не причиню тебе вреда»! Он поднял руки, ладонями вверх. Не приближался. Не дёргался. Медленно, как с испуганным животным. — «Пожалуйста»… — тише добавил он. Девушка дёрнулась, но остановилась. Озиралась, но слушала. Он кивнул ей. Осторожно, как будто она могла его понять. — «У вас… есть отвары? Травы»? — он говорил медленно, упрощая, проглатывая лишнее. — «Когда тело горит. Чтобы легче было». И потом, чуть тише, почти виновато: — «И… кусочек мяса. Или птицы. Чтобы похлёбку… пить»… Когда он болел, мама всегда варила куриный бульон. Лёгкий, но он держал на ногах. Спасал. Девушка стояла. Потом — развернулась и убежала. Мир остался стоять в темноте. Даже не понял — поняла ли она хоть что-то. Мир вздохнул, глядя на выход со двора. Не идти же по улице, выпрашивая помощь у каждого встречного. Он помедлил, потом подошёл к мешку, брошенному у входа. Осторожно заглянул внутрь. Овощи вперемешку. Что-то вроде картошки или набы — грязное, в комьях земли. Лук, морковь, немного зелени, аккуратно уложенной сверху. Мир уставился на всё это как на чудо. Даже странно было осознавать — племя занималось земледелием. Вообще, всё тут оказалось странным. Они держали скот, выращивали еду, стирали одежду… А у него в голове уже крепко сидел ярлык: дикари. Должны убивать и есть мясо. Всё. Он быстро принялся перебирать этот неожиданный дар. Очевидно, то, что девушка принесла еду, было обыденным. Наверное, у них так заведено. Мужчины уходят на охоту, кормят селение. Женщины занимаются скотом и землёй. Потом, в благодарность или как плату — отдают часть урожая охотникам. Так было в некоторых земных племенах. Мир выгрузил содержимое мешка по отдельным мискам, чтобы всё не подавилось и не сгнило. Потом накрыл мешковиной — пусть хоть картошка не начнёт прорастать. Как ни крути, а хоть какое-то продовольствие теперь у них есть. Уже не помрут. Но всё — сырое. Он бросил взгляд на очаг, знал, как добывают огонь — видел. Но сам ни разу этим не занимался. Их походная жизнь всегда имела при себе набор выживания: зажигалка, сухой спирт, таблетки для воды. Выживать «по-настоящему» им с родителями не доводилось. Он знал — камни, трение. Или кремень. Мир подошёл к очагу, начал осматриваться. Сомневался, что мужчина после охоты сидит и трёт палки. Должно быть, здесь всё проще. На низкой стойке — наконец. Камешки. И один из них был точно кремень. Мир чуть не пискнул от радости. Но, конечно, радость была преждевременной. Видеть, как делают другие — одно. Делать самому — совсем другое. Он присел на корточки, уложил в очаг мелкие ветки и немного сухой соломы — для лёгкого возгорания. Взял камни. Начал чиркать. Раз — ничего. Два — пусто. Ни искры, ни дымка. Он начал нервничать. Может, это вообще не кремень? Может, обычные булыжники? Но тогда зачем лежат здесь? Снова попытка. Раз-два. Пальцы соскочили, заехали по шершавой поверхности. — Шшш… горячо! — Мир встряхнул рукой, будто это могло остудить боль. Руки дрожали, тело уже немело от долгого лежания у очага. Но он продолжал. Упрямо, с раздражением. — Ну давай же! Почему здесь всё такое упрямое?! — рыкнул он и с силой ударил камнем о камень, будто хотел растереть один в пыль. И наконец — искра. Он замер, затаив дыхание. Снова движение — чётко, ближе к соломе. И… вспыхнуло. Сухая трава загорелась. Внутри будто произошёл взрыв. Облегчение. Радость. Победа. Мир чуть не рассмеялся — почти гордился собой. Почти гордился этим огнём, как первобытный человек, впервые покоривший стихию. Сбоку раздался звук — во дворе кто-то был. Мир резко вскинулся, чуть не завалился обратно. Локти, на которые он опирался, онемели, будто чужие. У калитки — та самая девушка. Прикусила губу, озиралась пугливо. Поставила что-то у самого входа во двор и стремительно убежала. Будто сделала что-то запретное. Будто за обычную, человеческую помощь её могли наказать. Мир затаил дыхание. Подошёл ближе. В миске — мясо. Маленькая, ощипанная тушка какой-то птицы. Не курица… но тоже хорошо. Рядом — перевязанный пучок трав. Видимо, местное лечение. Мир поднял пучок, поднёс к лицу. Пахло свежестью, землёй, чем-то пряным и терпким. Почти приятно. Почти… как-то по-человечески. Теперь бы понять, что с этим делать. Когда раненый мужчина пришёл ночью — листья были просто смяты и разложены поверх раны. Пожёванные, словно кто-то вложил в них последнее, что мог. Но выглядело это как самодеятельность. Бесполезная. Мир снова посмотрел на травы. Пальцы провели по тонким стеблям — гибкие, чуть влажные от утренней росы. Он растёр пару листьев между пальцами — запах усилился. Что-то горькое, терпкое, но не едкое и не ядовитое. Мир вскипятил воду. Опустил туда часть трав, сжав зубы от простоты и дикости происходящего. Всё интуитивно. Как будто сам себе лекарь из старой сказки. Пар поднимался — терпкий, обволакивающий. Другую часть листьев он растолок между ладонями, пока не выделился сок. Сделал что-то вроде лепёшки — влажной, мягкой. Пахло горько, но не отвратно. Мужчина чуть пошевелился. Мир подошёл. Осторожно стянул тряпку с раны. Приложил лепёшку из трав. Накрыл льняной тканью на манер бинта. Он не знал, сработает ли это. Но чувствовал — хуже не станет. Отвар из миски он поставил рядом. Пусть остынет. Мир присел рядом с раненым. — «Я делаю это не для тебя», — буркнул он, глядя на бледное лицо. Насупился, — «ладно… может, немного. Даже такие, как ты, заслуживают чего-то человеческого». Он тяжело выдохнул. Лицо мужчины слегка разгладилось. Мир подался вперёд, коснулся лба — температура начинала спадать. Не победа, но хоть что-то не зря. Поморщился, глядя на пальцы — опять эта липкая краска. Вытер ладони тряпкой. Затем замер. В голове что-то щёлкнуло. Взгляд скользнул обратно к мужчине. Раскраска всё равно испорчена, сходит пятнами. Её придётся наносить заново… Ничего, если он… смоет остатки? Мир наклонился ближе, поднёс тряпку к лицу. Пальцы слегка дрожали, будто он собирался сделать что-то личное. Запретное. Но руки действовали молча. Как будто сами знали, что делать. Ткань коснулась горячей щеки. Осторожно. Он слегка прижал, потёр. Краска отходила плохо — будто приросла к коже, стала её частью. Он начал тереть сильнее, но всё равно аккуратно. Мужчина дёрнулся, голова отвернулась, будто и во сне не хотел позволить прикосновения. Упрямый даже в беспамятстве. И противный. — хмыкнул внутренний голос. Мир склонился ближе и продолжил. Под раскраской кожа оказалась светлее, почти бледная — защищённая от солнца. Горячая, липкая, но на удивление гладкая. Он ещё молод, подумал Мир. До тридцати. Хотя по аборигенам судить сложно. Он осторожно стер остатки с виска. Кожа под ней — чужая, уязвимая. Как будто он стёр не краску, а маску. Оружие. Щит. Что-то личное, чего не должен был видеть. Мир замер, тряпка дрожала в пальцах. «Словно раздеваю его. Не тело — роль.» — «Ты ведь даже не знаешь, что я тут. Может, и хорошо.» Он сглотнул. — «Если бы ты видел что я делаю — отпихнул бы. Или убил. Или просто посмотрел так… как будто я — ничто.» Он вздохнул, продолжил. Ткань скользила по щеке, подбородку, лбу. Краска сходила, будто шелуха. Когда он закончил, мужчина тихо выдохнул. Едва заметно. Лицо стало чище. И одновременно незнакомое. Как будто враг исчез — и под ним оказался просто человек. Уставший. Уязвимый. Мир отстранился, сел обратно, прижав тряпку к груди. Глупо. Но сердце стучало — громко, навязчиво.