Ради мира...

Мир пробовал — морщился. Снова добавлял трав, чеснок… Наличие чеснока и чего-то, отдалённо похожего на укроп, творило чудеса. Но не меняло главного: без соли всё равно пресно. Или это у него вкусовые уже сбились — не воспринимают по другому. Наверное, для дикарей его похлёбка и была бы взрывом вкуса — на фоне их бурды. А он только хмурился. Отдалённо похоже на мамин куриный суп. Но не он… Запах трав, едкий и тёплый, ударил в нос, вызвал в животе глухую, предательскую пустоту. Организм больше не соглашался на голую воду с обрывками постного мяса. После короткой паузы всё же накрошил туда мелко овощей, чтобы было хоть что жевать. В случае чего для раненого процедит бульон. Мир отставил котелок. На прощание кинул туда щепоть рубленой зелени. Хотя бы запах… Запах — как дома. Он замер, не шевелясь. Челюсть сжалась. Нет. Не думай. Не надо. Иначе потянет назад. В тёплую кухню, в дом с окнами, туда где комфорт, уют, любовь — туда, где его уже нет. Он мотнул головой, как будто отгоняя комара. Здесь. Сейчас. Есть ты, он и похлёбка. Сознание, внутреннее Я — только начали приходить в относительный порядок. Не время. Он снова зашёл в дом. Поставил кастрюльку на стол. Раненый уже спокойно спал. Не метался, не скрипел зубами. Будто просто прилёг. Мир нехотя подошёл, пощупал тряпку у него на лбу. Холодная. Влажная. Больше не греется как печка. Не выпаривает влагу. Жар ушёл. Он смотрел, как тот дышит. Как щека — уже не горит. Как губы чуть шевелятся во сне. Сам не знал — радуется ли этому, или боится. — «Скоро встанешь», — прошептал Мир. Мир прислушался к себе, сейчас он не боялся. Привык уже к такому — спокойному, принимающему помощь. Не кусающему в ответ. Аккуратно, маленькой чашкой, Мир зачерпнул отвара. Придерживая раненого за затылок, поднёс к его губам. У мужчины даже во сне сработал инстинкт выживания. Губы приоткрылись, жидкость пошла внутрь. Хрипло закашлялся, морщился, но глотал. Мир чуть криво улыбнулся. Вот бы он всегда был таким — податливым. Но вряд ли. Этот человек вырос в совсем других условиях. Здесь заботятся только о слабых. А значит — принять помощь означало признать: да, я беспомощен. Покачал головой. Глупый мир и глупые правила. Он отошёл, улёгся на своей лежанке. Не сказать, что устал физически. Но вымотался. Морально. Но живой. Они оба — живые. Он прикрыл глаза. Лишь на миг. Но тишина, пряный запах, чужое, ровное дыхание рядом — стянули его в сон. Быстрый, тягучий, без сновидений.

***

Мир проснулся от тихого скрипа и сдавленного кряхтения. Резко распахнул глаза, едва удержав себя от того, чтобы вскочить. Мужчина сидел на лежанке. Хмурый, с непониманием вертел в руках тряпку — должно быть, она сползла со лба. Мир затаил дыхание. Будто сейчас происходило самое важное событие в его жизни. Как он воспримет это? Старание? Заботу? Будет благодарен? Или… оскорбится? Мир сжал в пальцах шкуру. Мужчина устало потёр лоб, провёл рукой по глазам, словно смахивая остатки сна. Прищурился, уставился на чашку с отваром. Наклонился, понюхал. Голова чуть склонилась набок. Запах узнал — настороженность спала. Мир немного удивился. Насколько всё зависит от среды, от условий. Мужчина был человеко, но двигался, реагировал — как зверь. Осторожный, привыкший бороться за выживание. Раненый проигнорировал чашку. Взял всю миску. Запрокинул и стал пить. Жадно, большими глотками. Впитывал влагу, как губка. Мир даже привстал. Сам он поил его медленно, осторожно, боясь дать слишком много сразу. Но, похоже, у них на это разные взгляды. Мужчина поморщился, отставил почти пустую миску. Попробовал привстать — слегка повело. Скрипнул зубами. Беспомощность злила. С груди соскользнула повязка — лепёшка из трав шлёпнулась на колени. Он уставился на неё. Потыкал пальцем. Вскинул бровь. Потом спокойно собрал всё и бросил в ту же миску. Упёрся руками в лежанку и одним рывком поднялся. Постоял пару секунд, будто оценивая себя. Сделал шаг. Потом ещё. Сначала неуверенно, немного косо. Но с каждым движением — всё больше привычной точности и силы. Мир не успел даже отвести взгляд, когда мужчина резко обернулся — глаза встретились. Мир почувствовал себя застуканным. Словно подглядывал. Словно был виноват. Словно мышь под прицелом. Пульс сорвался с места. Мужчина скользнул по нему взглядом. Без слов. И Мир не смог понять — что в этом взгляде? Но точно не благодарность. Мужчина отвернулся сам. Подошёл к столу. Замер. Принюхался. Мир видел только спину. Мужчина поднял крышку котелка. Мир затаился. Будто критик, кулинарный палач, сейчас скажет приговор. Мужчина молчал, смотрел на стол. Потом — в сторону открытой двери. Мир вдруг понял. Понял, что сейчас он считывает. Взвешивает. Делает вывод. — «Ты выходил»… — хриплый голос прорезал тишину. Не вопрос. Утверждение. Холодное, спокойное. Как приговор. Мир замер. Потом кивнул. Словно признавая вину. Спохватился, сцепил зубы. Но слов не последовало. Он всё ещё стоял — будто ребёнок, пойманный на воровстве. А мужчина — всё ещё стоял к нему спиной. В голове стучал пульс. Каждый взгляд мужчины на предметы вокруг — как приговор. Открытая дверь — выходил. Похлёбка на столе — покидал двор. Отвар, травы — получил от местных. Контактировал. Каждый его взгляд — будто вбивающийся в череп гвоздь. Всё — без разрешения. Всё — плохо. Надежда на благодарность уже угасла. Осталась лишь одна — не получить по ушам. Мир хотел оправдаться. Сказать, что выбора не было. Что тому было плохо. Что… Что Мир испугался остаться один. Что пожалел его. Хотел сказать. Но нет — тогда точно получит. За жалость. За то, что посмел подумать, будто раненый — слаб. — «Иди сюда». Спокойно сказано. Без угрозы. Но всё, что делал этот человек до этого, тоже было пугающе спокойным. Мир осторожно поднялся и поплёлся к нему. Инстинкт кричал об опасности, разум шептал: иди, не зли, не спорь. И тело слушалось. Мужчина обернулся, встретил взглядом. — «Это что»? — голос твёрдый, требовательный. Мир забегал глазами, пытаясь понять, о чём речь. Проследил за взглядом. Стушевался. Он смотрел прямо на него. — «Где»? — выдохнул Мир. Тихо. Почти писк. Мужчина резко протянул руку. Мир еле заставил себя не отшатнуться. Внутри всё сжалось до размеров горошины. Рука зависла у его горла. Не касалась, но очерчивала контур. Ладонь — как будто примерялась к захвату. Мужчина просто представлял — что могло быть. — «У… пал», — выдохнул Мир. Первое, что выдал мозг. Как в детстве. Когда мама смотрела на очередной синяк, а он только и мог сказать — «упал». И она кивала. Понимала. Просто обрабатывала рану. Молча. Рука рванулась вперёд. Пальцы легли на шею. Не сжали, не навредили — просто удерживали. — «Не лги мне», — тихо. Жёстко. Резко. — «Никогда больше». Мир едва заметно кивнул. — «За… водой ходил», — выдохнул. Глядя из-под лба. И чувствовал, как внутри поднимается обида. Хотелось закричать: «Иначе бы ты сдох, неблагодарное животное!» Но молчал. Пальцы мужчины разжались. Он отступил. Кивнул — себе, не Миру. Словно признал сказанное. Опустился на лавку. Уставился на котелок — будто это было нечто чужеродное, из другого мира. Мир спохватился. Его никто не просил… Но он снял крышку, налил похлёбку в миску. Нашёл аналог ложки — деревянную палочку с вырезом. Протянул мужчине. Тот принюхался, чуть склонив голову. — «Откуда дичь»? — спокойно. Холодно. Без раздражения. Будто уже смирился — наплевали на приказы, наплевали и всё. Одной промашкой больше, одной меньше. — «Девушка дала»… Пауза. Слишком длинная. Давящая. Мужчина вздохнул протяжно, взял ложку. Зачерпнул. Мир вытянулся по струнке. Будто вся его судьба зависела от этой ложки. Пробует. Сначала — непонимание. Вторая ложка. Медленно жуёт, прислушивается. Бровь чуть поднимается. — «Что это»? — Суп… — едва слышно. По-родному. — Сюп? — переспросил мужчина. Искажённое слово прозвучало чуждо. Мир внутренне усмехнулся. Всё его прошлое для этого человека звучало так же — криво, неправильно, как и это слово. — Суп, — повторил Мир. Чётче. Потом добавил на местном: — «похлёбка…». Во взгляде — интерес. Он склонился к миске, подцепил кусок мяса. Поднёс к губам. Зубами рвать не пришлось — мясо распалось само. Мягкое, непривычное. Не надо грызть, тянуть. Просто — еда. Выражение лица сменилось: с хмурого — в удивлённое, потом в растерянное. Мир с замиранием следил за его лицом. — «Это… есть можно. Даже»… — мужчина отвёл взгляд, будто не хотел это признавать. — «Можешь готовить ещё. Свой» — с’уп. Мир едва не улыбнулся. Внутри что-то вспыхнуло. Маленькая победа. Мельчайшая. Но теперь он не просто «никто». Теперь у него было дело. Маленькая, но роль в этом доме. Пусть всего лишь — варить суп. Но это было признание. Пусть и крошечное. Он доел. Поставил миску. Молча. Не оттолкнул. Встал. Собрался куда-то уходить. Уже стоя в дверях бросил: — «Сядь и ешь». Мир остался стоять. Не знал — приказывает ли он… или заботится.