Ради мира...

Примечание. Начало лёгкого пиздеца, читать с осторожностью. Мира вывели наружу. В ошейнике — но, к счастью, без поводка. Он шёл с опущенной головой, цепляясь за каждую деталь взглядом, будто пытаясь запомнить дорогу назад… туда, где меньше страха. В центре площади — огромный костёр, чёрный столб дыма поднимался в небо. Вокруг него уже стояли деревянные столы. За ними расселось племя. Много их, чересчур. Пир? Праздник? Но это не праздник жизни. Здесь празднуют смерть. Мир шёл ближе к охотнику, будто стараясь исчезнуть за его широкой спиной. Инстинкт. Он не доверял ему, но из всего, что было вокруг, охотник оставался самой безопасной фигурой. Арена. Он сразу заметил её по правую сторону. Пустая. Факелы вдоль круга не горели. Тишина. Сегодня — без бойни? Мир на секунду позволил себе выдох. Лёгкое, зыбкое облегчение… И тут сбоку раздалось: — «Помни. Ты молчишь. И делаешь только то, что я скажу», — голос охотника был глухим, ровным. Без угроз, но с жёсткой границей. Через пару шагов, чуть тише, сдержаннее, добавил: — «Напрямую к тебе никто не подойдёт». Мир кивнул. Механически. Как дрессированная собака. Хотя внутри — рой. «Напрямую?» А как — косвенно? Что значит — «не подойдут»? Зачем он здесь вообще? Внутренний голос всё громче. Сначала — вопросы. Потом — гул. Потом — тихий, но постоянный вой. «Не хочу. Хочу домой». Даже если «дом» — это та будка, с вонючей шкурой. На них начали оборачиваться. Люди. Старики. Женщины. Дети. Все здесь. Мир пересчитал бы — если б мог. Но понимал: здесь больше сотни. Для дикого племени — много. Такие числа требовали сильной охотничьей группы. Продуктивной земли. Полных угодий. Если еды не хватало — умирали. Старики — первыми. Рожали — выборочно. А здесь дети бегали, визжали, играли. Старики — сидели, ели, пили. Улыбок почти не было, но это была жизнь. Их жизнь… Он поймал взгляд. Старик. Лысый, высохший, но ещё живой. И взгляд его… не был ни добрым, ни рассеянным. Как Мир привык видеть старость в своём мире. Это был взгляд охотника, которого давно заперли в собственном теле. Мутные глаза, но цепкие. Изучал. Сканировал. Будто прикидывал — много ли в тебе мяса. И быстро ли ты побежишь. Мир сглотнул. Он не знал — кивать ли, здороваться? Но потом… вспомнил. Или скорее — услышал внутри: «Молчи. Слушай. Ничего не делай, если не сказано». Он опустил глаза. Старался не смотреть ни на кого. Только под ноги. Только в пыль. На свои босые, грязные ступни, цепляющиеся за камешки, занозы, шершавый мусор. Шаг. Ещё шаг и каждый — будто не туда. Они подошли ближе. Охотника встретили радушно — по здешним меркам. Мир едва успел сообразить, что происходит, как из гудящей толпы вынырнул громила. Широкий, будто дверь, в шкуре без рукавов, с ошейником из зубов — рванулся вперёд с каким-то звериным рёвом, и Мир чисто рефлекторно отшатнулся, прикрыв локтем грудь. Но никто на него даже не глянул. Он был пустым местом. Громила хлопнул охотника по плечу — глухой звук, как по бревну. Сунул в руки тяжёлую чашу. Запах ударил почти сразу — жгучий, резкий, будто траву палили. Мир зажмурился на вдохе. Что это у них за дрянь? Чача? Чича? Слова всплывали мутно, как из-под воды. Да уже и не важно. Охотник без единого слова запрокинул чашу, будто не чувствовал ни вони, ни жжения — выпил залпом, до дна. Без паузы, как воду. Мир смотрел, поморщившись. Отвёл взгляд, сбитый с толку. Как они вообще не дохнут от этого? Язвы, ожоги, внутренние кровотечения — или у местных желудок титановый? Громила довольно хмыкнул. Махнул рукой — жест был небрежный, но в нём чувствовалась власть. Указал охотнику место рядом с собой, почти в центре длинного, тяжёлого стола. Прямо напротив арены, рядом с костром, откуда видно было всё племя. Значит, не просто встреча. Это было приглашение. Жест уважения. Признания силы. Статуса. В племени не заводили знакомств просто так и не «дружили» с кем попало. Мир медленно скосил взгляд на этого человека. Высокий. Даже выше охотника. Шире в плечах, плотный. Но не жилистый, как те, кто бегает за дичью по джунглям. Он был больше… осевший, сбитый. Сила у него была, но не та, что от труда. Та, что от положения. От еды. От чаши. Улыбчивый. Так, что на миг даже показался мирным. Почти весёлым. Мог бы быть тем, кто пощёлкивает пальцами в ритм у костра и орёт песни. Если бы не глаза. Глаза были совсем из другой истории. Холодные. Чёрные. Узкие. Смотрели внимательно, цепко. Без доброты, без дружбы. Пронзающие, считывающие каждое движение охотника. Мир сглотнул. Затылком чувствовал, что здесь что-то не то. Никакого «друга» в этом человеке не было. Ни тени. Ни следа. Лишь маска — лживая, натянутая. Улыбка — ради формы. И всё это не отменяло факта — охотника позвали к центру. К важному столу. Под взгляды и под наблюдение. И кого бы ни играл этот человек — весельчака, брата, боевого товарища — внутри, за его чёрными глазами, что-то сидело. Голодное. Наблюдающее и ждущее. Мир не знал, распространяется ли на него это приглашение. Но всё равно поплёлся следом за охотником — как щенок на привязи. Несмело, почти по инерции. Они уселись на грубую лавку. Охотник — рядом с «весельчаком». Тот уже что-то вовсю рассказывал, жестикулируя размашисто, почти театрально. Мир не вслушивался. Кое что другое зацепило его взгляд. На полу, у самого бока громилы, он заметил её. Ту самую девушку, ту, что тогда помогла ему и принесла еду. Теперь — она едва держалась сидя. Бледная. Вся в новых ссадинах. С ошейником на шее. Мир побледнел, а вдруг её всё-таки наказали… из-за него? Глаз зацепился за её руки. На одной не хватало двух пальцев, на другой — одного. Старая рана, кожа уже затянулась, но вид всё равно ударил под дых. Мир сжался. Вспомнилось то обещание охотника: «за каждое неповиновение — палец». Слава богу, свои пока при нём. Но холодок пробежал вдоль позвоночника. Пальцы на ногах поджались сами собой. Это не просто угроза. Здесь это — реальность, чья-то, но пока не его. Он попытался успокоить себя. Мало ли… Первобытный, дикий мир. Травмы, инфекции, случайности — причин может быть много. Не обязательно… Громкий диалог между охотником и громилой вдруг оборвался. Мир не сразу уловил тишину. Он всё ещё смотрел на девушку. Она на миг подняла глаза — взгляд дёрнулся в сторону мужчин, и тут же упал вниз. Мир похолодел. Медленно перевёл взгляд — охотник смотрел на него. Тяжело с ледяным приговором. Громила, напротив, чуть улыбался. Переводя ленивый, но внимательный взгляд с одного на другого. Он ждал шоу. Мира — в главной роли и жертвы по умолчанию. Мир понял: что-то упустил. Пока витал в мыслях, кажется, к нему обратились. Паника забилась в голове, словно в клетке. Что делать? Переспросить? Здесь? Ты молчишь — отозвалось в голове. Тогда стоять. Ждать? Он глянул на охотника почти умоляюще, не зная, куда деть руки. — «Сядь», — коротко. Палец указывает на землю, у ног. Мир сглотнул. Опустился. Земля вдруг стала якорем, единственным, что держит. Он не знал, как дышать, но знал — не двигаться. — «А’рон», — заговорил громила. Мир вздрогнул. Опять это слово. А’рон. Он отметил его мысленно. Может быть это имя охотника? Возможно. — «Это ведь твой первый аташи»? — усмехается громила. — «Не помню, чтоб ты раньше щенков заводил». Мир напрягся. Тон громилы изменился. Речь размылась, ускорилась, будто язык уже не слушался. Пьяный, звук стал вязким, но смысл понятен. Громила не видел в нём человека. Даже охотник давал ему больше… воздуха. — «С ними по-другому надо», — поучающе бубнил громила, — «ты мягкий. Он тебе на шею сядет. Это они быстро. Смотри»… Он выставил чашу. Девушка тут же вскочила, налила ему из кувшина, руки даже не дрогнули. Для девушки это привычно, обыденно — бегать по щелчку. Понимать с полу взгляда. Мир смотрел, не дыша. В следующее мгновение громила дёргает чашу на себя — намеренно. Жидкость из кувшина по инерции проливается на колени. Моментальный замах и удар. Звонкий наотмашь. Девушка падает на пол, захлёбываясь тишиной. — «Убери», — бросает он хищно. Она подползает ближе, начинает вылизывать его колено. Громила хватает её за лицо. Размазывает кровь от губы по щеке. Поворачивает её голову — к охотнику. Или к Миру? Вот она. Реальность в её глазах. Пустая, лишённая даже ужаса и понимания своего положения. Принятие — жуткое и абсолютное. Мир сглатывает. Камень в горле не проходит. — «Понял, как надо, А’рон? Соображают быстро». Мир переводит шокированный взгляд на охотника. Тот спокоен, лицо ленивое, отрешённое. Будто ничего не произошло. Будто эта сцена — часть трапезы. — «Со своим сам управлюсь», — наконец, бросает он. — «Без советов». Громила хмыкнул. Темой больше не интересуется.

***

На площадь уже вынесли туши — пар валит, мясо шкворчит на вертелах. Воздух густой, с привкусом крови и дыма. Кто-то хохочет. Кто-то глотает из кружки, стуча ей по столу. Кто-то уже танцует, шлёпая босыми пятками по земле. Для племени — праздник. Не для него. Мир сидел, ссутулившись, будто прятался. Один. Все вокруг двигались, в толпе мелькали ошейники. Он их различал сразу. Те, что в ошейниках, были тише. Измождённые, побитые. Некоторые с перевязанными руками. Бегали по кругу, носили миски, дрова, что-то мыли, что-то подтирали. Останавливались по щелчку пальцев. Не смели поднять глаза. Мир не знал, что делать. Зачем он тут? Почему вообще его оставили здесь — сидеть, смотреть? Он единственный кто был в ошейнике, и весь вечер просто сидел в ногах. И вдруг взгляд споткнулся. Замер. Недалеко от костра мелькнул ошейник. Мальчишка, наверное его ровесник, на коленях. Между ног варвара. Медленно — вперёд, назад. Варвар держит его за волосы. Не гладит. Не ласкает. Просто вдавливает. Мир резко отвернулся. Тошно. Горло сжалось. Блевануть бы, но нельзя. Никто даже не глянул в ту сторону. Ни один, словно так и надо. Словно это нормально. Как будто мальчишка там — не человек. Ни боли, ни вины. Только дело, как будто для него уже не существовало слова «нет». Раздался резкий звук — пощёчина, звонкая, по коже. Мир дёрнулся. Снова обернулся рефлекторно. Шум, дым, музыка, кашель. Сквозь всё это — тот же парень, уже на земле. Варвар нависает над ним — орёт. Слова не разобрать, только злость и одно слово доходящее до восприятия Мира — «зубы». И тут же — удар. Прямо по лицу. Ногой по челюсти. Парень не вскрикнул не заплакал, просто сел. Медленно поднялся и сплюнул. Изо рта — кровь и пара зубов. Варвар уходит, с довольной рожей. Даже не оборачивается. А парень — полу согнувшись, за ним. Как привязанный, как будто всё в порядке, как будто так надо. Мир сидел на месте. Руки вцепились в колени. Дышал часто. Сердце колотилось, будто у него внутри кто-то тоже получает ногой по зубам. Мир дёрнулся, когда Арон опустил руку — медленно, будто нехотя — туда, вниз, к нему. Он уже понял по увиденному вокруг, что эта рука может. И это казалась хуже ножа. Хуже ошейника. Она могла всё. Здесь. Сейчас. И никто не скажет ни слова. Пальцы охотника шевельнулись в зазывающем жесте. Позвал. Мир замер, тело не двигалось — ступор. Только глаза поднялись — перепуганно, как у пойманного зверя. Мужчина смотрел в упор, ровно, как прицелом. Ничего не говорил. Не нужно было. Рядом громила хмыкнул. Качнул башкой: — «Морда смазливая… Кожа белая, мягонькая. У жены моей жёстче. Понятно, что не портишь…» Мир под этим взглядом почти бездумно ползёт ближе. По земле на коленях, к самому колену. Охотник вдруг — чуть, почти незаметно — скривил губы. Усмешка. Нечто на грани. Ни радость, ни насмешка, просто движение мышц. Вторая рука Арона опускает прожаренное ребро — мясо тёмное, капает жир, воняет гарью и кровью. Он держит. Смотрит. Ждёт. Мир чувствует, как к горлу подступает тошнота. От всего — от вида, от запаха, от смысла. Но отказаться — нельзя. Просто нельзя. Он тянет руку — робко, дрожа — и тут же ступня охотника легко почти невесомо ложится на кисть. Слегка давит, не больно — но ясно. «Опусти. Не так. Не руками». Мир сглатывает. Внутри холодно. Грязно. Наклоняется лицом ближе. Челюсти сжимаются, зубы вцепляются в ребро. Мясо жёсткое, волокна тугие, будто резина. Откусывает. Жуёт, не глядя. В этот момент — рука охотника опускается на голову. Пальцы проходят по волосам, по пробору, по макушке. Мир вздрагивает — но молчит. Ребро летит ему на колени. С липким шлепком. Будто получил подачку, как кость. Мужчина отворачивается, уже не смотрит. Интерес исчез, как будто по щелчку пальцев. Говорит с громилой. Мир просто сидел, замер с куском мяса на коленях, и медленно осознавал — кем он стал.