Ради мира...

Мир вздрогнул и вышел из оцепенения, поднял затравленный взгляд. Толпа взрывается воем, будто поймала самого духа охоты. Завывания, удары в барабаны, плеск тел в их ритме. Мир прикрыл уши, прищурился. Что-то вынесли. Снова. Что это? Сначала — только груда мяса. Но потом взгляд натыкается на блеск. Не металл — хитин. Чёрный, как смоль, с синим отливом. Тело вытянуто, как у гигантской осы. Лапы согнуты в коленных суставах, когти длинные, будто косы. А морда разодранная по бокам, без глаз, с раскрытой челюстью. Он видел таких. В первый день. Их корабль ещё не остыл от падения, когда две эти… твари рванулись из джунглей. Без глаз. Слепые, но чувствуют или слышат живое за сотни метров. Разорвали их медика, а одна — почти добралась до него. И вот — одна из них. Растянутая на дыбе — мёртвая. Спина дрогнула будто вспоминает, как её касался тот ужас, как по плечу стекала слюна. Толпа в экстазе, кто-то уже визжит, бьёт себя в грудь, уходит в пляс — и тут… тишина. Глухая, тяжёлая, будто сам воздух провалился в землю. Резко будто по команде. Мир сам дёрнулся, перевёл осторожный взгляд на охотника. Разум устал от этого потока происходящего. Устал удивляться и бояться. Сдвигается тень, рядом с охотником встал громила. Поднимает руку вверх, кривит губы в своей лживой недо улыбке. Вождь это вождь? Запоздало доходит до Мира. И тут же мысли обрываются. В голове тишина, как и вокруг. Все замирают, внимая мужчине. Охотник не двигается. Сидит, как и сидел. Не склоняется, не отводит взгляд. Даже не встаёт. Кто тогда сам «Арон»? Вождь на миг смотрит на Мира. Тот ощущает, как у него сжимаются пальцы, но вождь быстро переводит взгляд на охотника. Что-то в этом взгляде меняется. На мгновение он перестаёт быть вождём. И другом. Он смотрит на того, как самец на другого самца. На другого — альфу, как на угрозу для своего положения, власти. Враг. Соперник. Тот, кто угрожает. Но миг проходит. — «Брат по оружию», — гремит вождь. — «Принёс племени дар. Рахни. В откуп за аташи». Голоса вспыхивают. Одобрение. Удовольствие. Возгласы, будто режут воздух. — «Племя принимает цену»? Рёв. Согласие. Удовольствие. Но Мир чувствует: взгляды остаются. Вонзаются в него, как иглы. Смотрят. Считают. Прикидывают — стоит ли он такой добычи? Он смотрит на тварь. Челюсти. Кислотная слюна капает с клыков, разъедая землю под ней. Зеленоватая, дымящаяся. И вспоминает — у охотника была рана на груди: глубокая, рваная, жгучая. Эта тварь оставила её? Он пошёл на неё один? Сразился — и притащил тушу, чтобы… выкупить его? Мир вдруг почувствовал тошноту. В груди — не тепло. В груди — стыд, страх. Здешние законы ставили в тупик. Значит они были действительно квиты… Арон заплатил за него, добычей и кровью, Мир не дал ему умереть от лихорадки.

***

На площадь вышла старуха. Сгорбленная, морщинистая, в одежде из чёрных тряпок и костяных бусин — по виду сразу ясно: шаманка. Мир не сразу понял, женщина ли это вообще — её лицо было закопчено, волосы спутаны, голос — хриплый. Она что-то пела над тушей рахни — протяжно, нараспев, на языке, которого Мир не знал, но чувствовал в груди вибрацию от каждого слова. Песня как будто закручивалась в воздухе клубами дыма и уходила истоками к предкам. Потом шаманка пошла к ним. В её руках — большая миска. Мир осторожно заглянул внутрь. Там — обрывок ткани, какой-то чёрный предмет, и длинная, неестественно грубая игла, будто вытесанная из кости. Мир взглотнул, было не хорошее предчувствие. Шаманка плавным движением достала чёрную серьгу — неровную, вырезанную как попало, словно в спешке. Точно такая же, как те, что он видел у Арона: по пять с каждой стороны. Чернильно-чёрный материал — не железо, не дерево, не камень. Мир прищурился. Что это? И потом будто щелчок в голове. Осознание. Понял и похолодел. Такие же — когти и зубы у рахни. Вот откуда. Они делали эти серьги из останков убитых чудищ. Не просто украшения — трофеи. Каждый — как зарубка. Символ. Племя молчит, как на похоронах. Рахни здесь — не просто зверь. Страх перед ним врастает в кости. Убить — всё равно что победить смерть. И Мир понял: смерть каждой рахни — событие. Почти жертва. Арон — тот, кто приносит жертвы. Старуха подходит к нему. Охотник откидывается назад, усмехается, качает головой — и указывает пальцем на Мира. — «Ему», — говорит. — «Один трофей — на другой». Шаманка хмурится. Не одобряет. Поворачивается к вождю — тот хохочет, хлопает себя по бедру. — «Охотник»! — выдает сквозь смех, указывая на Мира. — «Делай, вахала»! И она идёт. Медленно. Как палач. Мир сжимается. Вся спина в мурашках. Игла — почти багровая от жара, кто-то её раскалил. Он только сейчас замечает это. И осознаёт: всё по-настоящему. Сейчас. Рядом пальцы. Уже у уха. Шаманка собирается проколоть. Мир цепенеет. Хочется шагнуть назад — не может. Он смотрит на Арона — умоляюще. Только скажи слово. Только покажи — что это шутка, ритуал для вида. Но тот лишь пьёт. И наблюдает. Заинтересовано. Внимательно. Игла почти касается кожи. — «Нет», — раздаётся голос охотника. Ровный. Спокойный. Властный. Мир почти выдохнул от облегчения. Шаманка раздражённо оборачивается. — «Не туда», — поясняет он. И медленно, отчётливо проводит ногтем большого пальца по своей нижней губе. Шаманка замирает, потом кивает. Подходит ближе. Хватывает Мира за подбородок. Грубо. Резко оттягивает ему нижнюю губу. Мир не успел даже дёрнуться в этих холодных, когтистых руках. Боль — как вспышка света под веками. Яркая. Жгучая. Мир в ужасе, хочется вырваться, закричать. Он уже почти захлёбывается звуком… Но на краю сознания видит лицо охотника. Арон качает головой. «Нет». И подносит палец к губам. «Ш-ш-ш». И Мир застывает. Как кусок мяса. Игла входит. Медленно. Глухо. Будто протыкает кожу и вместе с ней — что-то внутри. Честь? Смысл? Старую жизнь? Шаманка что-то бормочет сквозь зубы. Слова звучат как плевок, а не как благословение. — «Благодарим охотника за дар»… — выдавливает она. И на мгновение в этом слышится не почёт, а проклятие.

***

Арон лениво качнул рукой —приманил его жестом. Даже не приказ, а почти зевок, ленивый. Сознание у Мира тормозило. Мир вокруг плыл, будто в жару — размытые лица, тени. Глаза резало, в уголках слёзы. Он не двинулся. Стоял, как вкопанный. Племя наблюдало. Затаив дыхание. — «Ко мне», — повторил Арон. Спокойно. Чересчур. Но в этой холодной ровности дрожало что-то опасное. Мир всё-таки сделал шаг. На подогнутых ногах. Сгорбленный. Как под плетью. Подходит. Вождь фыркнул, лениво, но с ноткой яда: — «Он у тебя что, глухой? Может, всё-таки ухо пробить стоило? Лишняя дырка — вдруг бы помогло». — «Потерялся. Привыкнет», — ответил Арон тем же тоном. Бросил, как кость. Мир замер в шаге от него. Не дыша. Арон подался чуть вперёд — и резко, хищно схватил его за руку, дёрнул на себя. Мир споткнулся и рухнул, прямо на него. Охотник не шелохнулся. Принял его вес, как будто тот ничего не весил. Усадил к себе на колени. Плотно. Ладонь вжалась в бедро Мира — не ласково. Как кандалы. Запах хмеля ударил в нос. Терпкий. Густой. Алкоголь и кожа. С виду — всё тот же. Сдержанный. Но глаза… Уже мутные. Потяжелевшие. В руках — чаша. Взгляд в упор. С прищуром. Усмехнулся — и выдал то самое: — «Щипать будет». Мир вздрогнул. Он сам это сказал, когда заливал спиртом его рану. Эхо. Только теперь — он на чужих коленях. Арон смотрит сверху вниз. Склонил голову на бок заинтересованно, будто прикидывал заскулит или нет. Пальцы — тёплые, грубые — оттягивают губу. И жидкость хлынула. Горькая. Крепкая. Обжигающая. Щиплет, как кислота. Слёзы сами подступили. Мир стиснул зубы. Челюсть свело. Но — ни звука, ни всхлипа. Арон будто ждал этого, не дул в отличии от самого Мира и его детских прорывов. Убрал чашу. И долго, с удовольствием смотрел. Скользил взглядом по свежей серёжке, как по кольцу в ноздре быка. Трофей. Метка. Его. Мир почувствовал — тот доволен. Поставил как штамп — за товар уплачено. И вдруг — рывок. Арон подался вперёд. Мир отшатнулся, но не успел уйти от прикосновения. Пальцы сомкнулись на затылке. Впились в волосы. Потянули вперёд. Дыхание близко. Лицо — вплотную. Сердце рвануло в глотку. Руки Мира вцепились в его грудь, пытаясь удержать равновесие. И вдруг — не поцелуй. Не ласка. Язык. Один быстрый, влажный мазок. Слизывает. Кровь. Пойло. Соль. Мир замер. Не знал, как реагировать. Арон смотрит, как зверь, унюхавший запах жертвы. И — вгрызается. Туда же. В ту же распухшую губу. Глубже. До мяса. До вкуса. Мир едва не вскрикнул. Всё пульсирует, гудит, горит. Внутри всё закрылось в жесткий ком. Он молчит. Сквозь боль. Сквозь жар. Арон снова заливает рану языком. Медленно. Методично. Как будто затачивает свою метку. Чтобы прижилась. Вождь взрывается хохотом. — «Я бы и сам из такого сосуда испил»! Смеётся. Живо. Громко. — «Угостишь? Верну почти целым»! Мир вздрагивает. Вся кожа становится колючей. Сердце — в горле. Пальцы, не думая, цепляются за Арона. Впиваются в шкуру. — «Нет», — хрипло. — «Моё». Не крик. Не шёпот. А будто изнутри, из костей. Хищно. Угрюмо. Почти рычание. Вождь замирает. А потом — хмыкает, машет рукой, будто отгоняя муху. — «Ах да. Забыл». Арон вдруг спихивает его с колен. Резко. Без слов. Мир слетает почти кубарем, падает на колени, шмякается локтем. Потом отползает, шарахаясь, упирается спиной в стол. Всё внутри дрожит — он хочет уйти. Сбежать. Домой. Назад. В клетку. Куда угодно, только не здесь. Но вечер ещё не закончился. Праздник только начинался. Все будто чего-то ждали. Взглядами, замиранием — как перед выходом актёра на сцену. Кульминация. Мир вздрагивает, когда из толпы вдруг прорывается крик. Жуткий. Острый, как гвоздь под ноготь. Не как у того, кого бьют. А как у того, кого ведут — туда, откуда не возвращаются. Из-за спин выводят человека. В цепях. Тоже из племени. Но не отсюда — по одежде, по краске на теле. Из другого. Чужак. Он дёргается, не даётся. Его тащат. В толпе — смех, азарт, кто-то кидает в него что-то чёрное, липкое. Никому нет дела до его криков. Мир поднимает взгляд, туда, куда пленника ведут. К шаманке. К ножу. К костру, над которым висит пустой вертел. Нет. Нет, не может быть. Это ритуал. Это просто… показуха? Шаманка поёт. Он пятится. К Арону. К ноге охотника, будто за защитой — как зверёныш, который понял, что всё это не игра. Он не верит, но уже знает, чем всё закончится. Песня обрывается. Один взмах — и красная полоса по горлу. Пленник не кричит. Только хрипит — уже лежа. Шаманка даже не моргает. Она машет кому-то. Двое поднимают тело. Тащат к вертелу, к углям. Мясо. Просто мясо. Мир не выдерживает — его рвёт. На землю, в траву, прямо перед ногами громилы. Тот даже не отодвигается. Арон поворачивается, смотрит на него. Лицо как камень. Вождь ржёт в голос. — «Слабый он у тебя». Арон скользит по Миру взглядом, потом — на тело, уже прибитое к вертелу. Говорит коротко, глухо: — «Иди в дом». Мир не ждёт повторения. Поднимается, спотыкаясь, и бежит. Сквозь толпу, сквозь гогот, через пламя. Прочь. Подальше от смеха, песен и запаха горелого мяса. В дом. В угол. На своё место. Где можно зажмуриться и сделать вид, что он всё ещё живёт в мире, где людей не едят.