Ради мира...

Мира рвало до самого рассвета — рвало так, что казалось, внутри больше ничего нет, кроме пустоты, но спазмы всё равно выворачивали его, заставляя сгибаться пополам. Он вновь и вновь видел перед глазами миску с похлёбкой, что приносили ему по утрам, ту, что он глотал жадно. Ел без без вопросов, но теперь они роились в голове: Что он ел? Кого? Что, если с самого первого дня была одна человечина. Мысль обожгла и тело выгнулось от нового спазма. Снаружи, за стенами, доносились голоса, смех, где-то потрескивал костёр, пахло жареным мясом. Праздник продолжался эти дикари, нелюди, сидели там, будто ничего не случилось, будто так и должно быть. И в этом спокойствии, в их нормальности было что-то особенно звериное. Вдруг остро захотелось домой, хоть на корабль, на станцию, куда угодно, лишь бы не здесь. Он бы сам себя запер в капсуле и выбросил в открытый космос, нажав на заморозку. Лишь бы всё это исчезло.

***

Охотник вернулся только утром, сначала скрипнула дверь, хижина наполнилась звуком шагов. Они были тяжёлые, глухо отзывающиеся в полу. Скользящий, холодный взгляд прошёл мимо, не задержавшись на нём ни секунды, словно он был пустым местом. Охотник быстро забрал, что-то из хижины и, когда дверь за ним закрылась, глухая тишина вязким грузом осела вокруг. Всю первую половину дня, Мир лежал на своей сырой, пропитанной кислым запахом подстилке, не шевелясь, с красными, воспалёнными глазами и опухшими веками, А потом вернулись шаги — уверенные, чёткие. И тот же голос, холодный, резкий, озвучил не просьбу, а приказ: — «Вставай». Мир не шевельнулся, не повернул головы, не дал ни малейшего знака, что услышал; пусть режет, душит, тащит — всё равно. Но когда его резко сдёрнули с койки и подняли в воздух за ворот — тело вздрагнуло. Рефлекторно, словно щенок в зубах матерого волка. Безвольный, но ещё слабо барахтающийся. Во дворе он полетел в мокрую траву, ударился спиной о холодную землю. Перед глазами качались натянутые силки — петли, дергающиеся в такт чьей-то беспомощной борьбе. Арон стоял всего в двух шагах, в его взгляде не было ни злости, ни сочувствия, ни даже раздражения. Только холодная, отрешённая оценка, будто он прикидывал, стоит ли чинить поломанную вещь или проще выбросить. Пальцы охотника вдруг опустились, и нож с глухим, тяжёлым звуком вонзился в землю у самого колена Мира. — «Займись делом», — коротко бросил он, и, развернувшись, ушёл. Мир остался один. С кроликами — белыми, пушистыми, с шерстью, в которой блестела и путалась утренняя роса, они бились в силках, дёргали лапками, царапая когтями землю. Мир смотрел и не мог вдохнуть; они дёргались в силках так же, как он этой ночью. Связанные, пойманные, лишённые права голоса, шанса на что-то, кроме конца. Он медленно пополз ближе, осторожно, боясь спугнуть их. Пальцы потянулись к ближайшему зверьку, легли на тёплую, белую шерсть, под которой сердце билось так же панически, быстро-быстро, как у него самого. — «Ш-ш-ш… не бойся», — прошептал он, и голос сорвался, хриплый, чужой, словно из глубокой простуды. — «Пусть этот дикарь катится к чёрту… он сам себя сожрёт раньше нас». Кролики замерли, перестали дёргаться, смотрели на него прямо, глупо и доверчиво, круглыми, блестящими, как бусины, глазами. Мир, взялся за узлы, пальцы дрожали и верёвка выскальзывала. Но один узел всё же распался, потом второй. Белые комки, оставив в петлях клочья шерсти, рванули в сторону зарослей, растворяясь в высокой траве. Он остался сидеть в грязи, с пустыми руками, с ножом лежащим на коленях. — «Вот и всё»… — выдохнул он, даже не поднимая головы. — «Пусть хоть ноги сразу режет. Жрёт. Ему, как оказалось, не привыкать». Сердце стучало, как у только что отпущенных кроликов — быстро-быстро, беспомощно, страшно.

***

Мир успел выдохнуть за день — не потому что стало легче, а потому что внутри всё выгорело. Но стоило двери скрипнуть, тело сжалось, будто кто-то схватил сердце в кулак. Охотник вошёл, не торопясь и тут же огляделся с той самой скуповатой, выверенной внимательностью, в которой всегда было что-то звериное. Нюхнул воздух и нахмурился. Запах — тухлый, кислый, прелый. Миски пустые, холодный котелок, ни намёка на жаркое. Мир поднялся, с усилием, будто ноги налиты свинцом, но встал — принимать последствия. Посмотрел на Арона в упор из-под лба. Тихо, упрямо, как на приговор — «Дичь где»? — спросил Арон спокойно, даже не глянув в посуду; он и так знал, чувствовал лучше любой собаки. — «Отпустил», — выдохнул Мир, и голос прозвучал хрипло, будто чужой, но не дрожал. Ни оправданий, ни попытки объяснить — пусть внутри всё и рвалось. Арон не ответил сразу. Прищурился, и лицо чуть повело, брови сошлись к переносице, а в скулах заиграли жёсткие жилы. Казалось, он пережёвывает это слово, как сухую кость, скрипя зубами. Хоть бы крикнул, хоть бы ударил. Хоть сказал что-нибудь — резкое, обидное, злое. Что-нибудь, лишь бы прорезать эту гнетущую тишину. Но Арон не сказал ни слова. Подошёл к столу, взял кувшин, залпом выпил половину, даже не вытирая губ, поставил, пошёл к своей лежанке и просто рухнул — на спину, на шкуры. Усталость и раздражение сидели в плечах охотника, как вбитые клинья. Мир остался стоять напротив, с чувством, будто его не наказали, а вычеркнули.

***

Разбудил Мира резкий толчок в бок. Он дёрнулся, распахнул глаза — темно, лишь тусклая предрассветная дымка сочилась сквозь щели. Хижина тихая, только где-то рядом хрипловатое дыхание. Мир мотнул головой, пытаясь стряхнуть сон, и увидел — над ним стоял Арон. Уже собранный: кожаная безрукавка, через плечо лук, в глазах ничего, только стальная решимость. Увидев, как Мир цепляется взглядом, пугливо, сонно, Арон криво усмехнулся: — «За мной иди». Без объяснений. Развернулся и вышел, даже не оглянувшись. Мир замер на секунду, потом, спотыкаясь, слез с лежанки. Не сопротивлялся — бессмысленно. Зябко повёл плечами и поплёлся следом. Под ногами чавкала мокрая земля, трава цеплялась за щиколотки, оставляя холодные следы. Мимо площади — той самой. Желудок сжался, только бы не туда. Но они прошли мимо, за частокол, через ворота. Охотник у входа проводил Мира вялым взглядом, но, увидев Арона, выпрямился и кивнул — молча. Дальше — узкая, разбитая тропинка, по краям высокие кустарники, в которых что-то шуршало. На горизонте темнела роща, вдалике блеснула мелкая речушка. Ветер шевелил траву, будто всё здесь спокойно. Почти. Если бы не он рядом. С охотником спокойно не бывает. Арон остановился, скинул с плеча мешок — тот глухо ударился о землю. Распахнул и отошёл в сторону. Внутри — нож, короткое копьё, пучок стрел, лук, моток верёвки на деревянном клине. — «Выбирай», — тихо сказал он, отворачиваясь. — «Что поймаешь — то и будешь есть». И ушёл. Шаг за шагом, не оборачиваясь. Мир остался один. Среди влажной травы, шорохов и тяжёлого дыхания леса.