Ради мира...

Оставшись один на один с дикой природой, Мир растерялся. Словно вот он — выбор. Хочешь — беги, оружие при тебе. Выбирай, что хочешь, но попробуй выживи, если сможешь. Хочешь — сиди, смотри и жди. Только никто кормить не будет. Захотел быть милосердным? Сдохни от голода или смирись. Прими правила этого мира, начни охотиться, убивать, выживать. Мир рассеянно уставился на мешок со снаряжением. Всё это… чужое, как будто не его. Нож? Он резал им еду. Уже мёртвое, уже готовое. Верёвка? Ну да, нужная штука в быту, но как ею ловят? Что с ней делают? Он достал лук. Оттянул тетиву, она больно хлестнула по пальцам, как резинка. Интереса ради попробовал наложить стрелу. Первый раз та сразу свалилась, ещё до того, как он потянул. Второй раз — получилось. Придержал оперение пальцами, оттянул. Внутри что-то дрогнуло, будто ребёнок, впервые влезший в отцовские сапоги. На миг как великан, почти гордость. Но тут же — перед глазами затряслись уши кроликов. Живые, пугливые и мысль о великом охотнике мигом сдулась. Мир просто отпустил тетиву, стрела пролетела метра два и плашмя шлёпнулась на траву. Он вздохнул и отложил лук. Не его. Вообще ничего из этого — не его. Сама по себе охота, убийство — не его. Попробовал расставить силки и запутал всю верёвку в морские узлы. Думал, что умеет хоть что-то, но ошибся. Мир побрёл к воде, хоть что-то приятное в этом дне. Стянул грязную рубашку, сразу замочил, потёр пятна, умыл лицо и плечи. Будь ему чуть спокойнее, уже бы уже нырнул и освежился, но не сейчас. Он чувствовал себя беспомощным и бесполезным: ни стрелять, ни ловить, ни жить в этом мире. Ноль — пустое место. Мимо в воде скользнула тень извивающаяся, длинная, с поблёскивающей чешуёй. То ли змея, то ли морской угорь. Мир резко дёрнулся назад, едва не навернувшись на камни, так что сердце бухнуло в рёбра. Опять…стоило только начать дышать, мир тут же шептал: рано, ещё слишком рано. Он остался стоять, напряжённый, со стиснутыми зубами, глядя на утихшую гладь воды. И вдруг — мысль, почти нелепая закралась в голову. Рыба. Рыбалка. Он помнил, как ходил с отцом на рыбалку. Утренняя роса, удочка в руках и терпеливое молчание. Тогда — это не ощущалось охотой, не как с кроликами, не как смерть. Мир поёрзал, присел ближе к воде, будто сам устыдился своих мыслей. Рыбалка тоже убийство. Просто… не такое, в этом было меньше чего-то личного. Рыба, как будто вещь. Поймал и бросил на траву, будто сам ни при чём, будто само. Но когда он подумал об этом, заскребло внутри. Будто что-то пошло наперекосяк в собственной логике. Будто он сам стал этой рыбой для местных. Обезличенной, схваченной и отавленной на траве. Он сидел у кромки, не шевелясь, глядя на воду. Решение приходит почти сразу, почти как озарение или как месть. И он решается сделать удочку — импровизированную. Не без злого удовольствия, он сломал охотничий лук. Раздался глухой треск дерева, будто что-то внутри треснуло в ответ. Отрезал тетиву и нашёл ровную палку, та сама легла в руку. Маленькая кривая косточка послужила как крючок. Мир пальцами начал рыться в рыхлой земле. Есть! Попался один червь. Полчаса. Тишина, рябь и напряжение. И вдруг — дёрнуло. Сердце вскинулось и подскочило. Рыба — счастье глобального масштаба. Он вытащил её — серебристая, извивается в воздухе. Бросил на траву и ничего внутри не перевернклось. Никаких глаз, полных страха, никаких криков, только хлюп и тишина. Рыба — не заяц. Не дичь — просто еда. Мир просидел до вечера. Словил ещё одну. Получилось две, вполне хватит, будет хоть что-то, напоминающее ужин. Купаться он передумал. Взгляд зацепился за рыбу, ту самую — с открытым ртом и пастью, полной острых зубов. Не выглядела такой, что питается водорослями или мелкими моллюсками. Нет. В этом мире, кажется, все были охотниками. А кто меньше, кто слабее, тот дичь. Но теперь он уже не на самом дне этой цепочки. Хотя бы выше этой зубастой твари… Мир фыркнул. Рубашка за день высохла. Он накинул её на плечи и тут же вздрогнул. Ткань будто прижгла кожу. Он сгорел: плечи, спина были жгуче-красные, в пятнах. Белая кожа не выдержала здешнего солнца. Мир выругался под нос. Умылся ещё раз для приличия, чтоб хоть как-то сбить жар. Дорогу он помнил. Да её и не забудешь, хочешь не хочешь. От ворот деревни почти всё время прямо, не сворачивая. А вдалеке верхушки частокола, будто ориентир.

***

Арона не было, ни во дворе, ни в доме. Тишина какая-то выжженная, как после лесного пожара. Мир чистил рыбу во дворе. Чешуя сухая, колючая, будто стекло, скользила под пальцами, рвавла кожу. Он даже дома этим не занимался, разве что в учебниках читал, как. А тут — сам, без слов, без инструкций, всё на ощуп, на пробу. Зашипел, когда тонкий срез чешуи в очередной раз впился в подушечку пальца. Мир промыл руку водой. Весь в ссадинах, грязи, пахнут болотом, дымом и кровью. Драный весь, чужой, как будто и не он. Немного неуверенно отделял голову, хвосты. Но ничего не идёт в утиль, ни грамма. Каждая часть — добыта через боль, страх и сжатые зубы. Он отдельно поставил котёл на огонь — булькнула уха: овощи, зелень, рыбные кусочки. Пусть тянется. А филе — на решётку. Шлёпнул, оно тут же зашипело. Угольки потемнели, почти белые по краям. В жар втыкает картофелины, пусть запекаются. Вот и ужин. Потащил всё в дом, не торопясь, раскладывал по грубой деревянной доске. Всё горячее, пахнет ярко — дым, рыба, хруст корочки. Он не двигался, не зная что делать дальше. Должен ли он есть без него? Всё, что поймал — твоё, так сказали. Но ведь он поймал потому, что Арон остался… голодным и решил преподать ему урок. Мир посмотрел на еду и тяжело вздознув, оставил всё как есть. Не дотронувшись, даже не пробуя бульон, просто ушёл на свою лежанку. Желудок сжался и заурчал, словно жаловался, как собака под дверью.

***

Арон появился примерно через час. Грязный, такой же усталый, как и Мир. Спина чуть сутулилась. Чем он только занимался весь день — загадка. Но сил на злость или радость у обоих уже не было. Он зашёл и тут же замерна пороге, принюхиваясь, будто пёс, вернувшийся в дом. На лице проступило мимолётное удивление. Взгляд — на стол, потом на Мира. Брови чуть приподнялись, губы искривились в тени улыбки, будто бы говорит: «Ну надо же. Щенок кое-на-что способен». Мир внутри почти злорадствовал. Он не жалел, что не притронулся к еде. Ему важно было одно — показать: он справился. Сам. Арон обошёл стол, наклонился, изучая. Рыба, суп, картошка… От всего идёт запах, но он не садится. Ходит вокруг, как хищник, крадущийся вокруг чужой добычи. И хочется, и будто неловко. Мир не до конца понимал его логику, но сказал быстро, резко, с неожиданным удовлетворением внутри: — Ешь, если хочешь. Твоё я испортил. Повторять и уговаривать не пришлось. Арон сел с интересом разглядывая всё перед собой. Как любой взрослый мужчина в мире, откуда пришёл Мир, — при виде новой еды глаза загораются. Долго изучает то, что перед ним. Берёт ложку осторожно, будто пробует не вкус, а саму ситуацию. — С’уп «из рыбы»? — переспросил, с вопросом выдёргивая из памяти странное, чужое слово. — «Да», — коротко кивает Мир. Мир смотрел на него с тихой, болезненной тоской. В такие моменты Арон казался почти… нормальным, почти человеком. Любопытным, живым, даже доброжелательным. А потом всё снова опрокидывалось и перед ним оставался лишь мрак, молчание и сила. Он отвернулся от еды, от запахов. Желудок скрутился и заурчал, но подходить Мир не решался и… — «Иди сюда», — вдруг прозвучало спокойно, ровно. Мир поднял глаза и медленно встал, подходя ближе. — «Добыча твоя, ешь», — миска скользнула по столу в его сторону. Мир сел с осторожностью, гася поступившую надежду. Это была не ласка, не доброта. Он уже обжигался, уже знал цену этим переменам в голосе и взгляде. Арон подпёр щеку кулаком. Сытый. Даже, пожалуй, довольный. Спокоен настолько, насколько может быть этот человек. Мир украдкой его изучал и вдруг вопрос, давно назревший, вырвался сам, без подготовки, без плана. — «Зачем ты меня взял»? Тихо, почти шёпотом. И тут же уставился в свою миску, будто не он это спросил, будто эхо прошлось по комнате. Он не знал, что именно хотел услышать. Но хотел — понять. Кто он? Что он здесь? Не совсем пустое место, но и не человек. Нечто иное. И всё же хотелось верить — он не просто тело, не вещь. Не тот мальчик с пира — предпосылок и почвы для опасений насчёт этого не было. Почти… Губа заныла от этой мысли. Он автоматически провёл языком по ранке, задевая серёжку. До сих пор непривычная, она мешала говорить, есть, дышать. Суп — единственное, что он мог есть без боли. Охотник вдруг оторвался от рыбы, которую лениво доедал, очищая кости. И не поднимая глаз, спокойно спросил: — «А что ты можешь предложить»? Не насмешка, не угроза, простой вопрос. Но звучал так, будто спрашивал: что ты вообще из себя представляешь? Мир сглотнул и горло пересохло. — «Я… могу готовить. Могу лечить. Травы — почти такие же, как у нас. Настойки, отвары, мази»… — Он тараторил, спотыкаясь, перебирая в голове всё, что мог. — «Могу…» И замолк, что ещё он мог дать сильному, выжившему в этом мире мужчине? Что того заинтересует? Ничего. Арон махнул рукой — устало, как будто отмахнулся от мухи. — «Пусть так. Готовить. Лечить. Что-то, да выходит». Сказал так, будто и сам до конца не понял, зачем взял. Будто всё это время шёл вслепую и сам себя в этом не разобрал.