Ради мира...

После племенного «праздника» в голове всё ещё грохотали барабаны, будто отбивая ритм чуждой жизни. В теле звенела усталость, в ногах — тяжелая вибрация от слишком долгого стояния, от напряжения, от ожидания, которое так и не переросло в ужас. Мир лежал на своей подстилке — чистой, мягкой, новой. Ту, первую, Арон выкинул без комментариев. Он смотрел в тёмный потолок, в пустоту, где не было ни глаз, ни лиц, ни судов. Где было проще дышать. В другом углу хижины лежал Арон. По дыханию слышно — ещё не спал. Может, и он гонял в голове картины сегодняшнего дня. А может, думал о предстоящей охоте. А может… Мир не знал, что у него в голове. И втайне — боялся узнать. В темноте говорить было проще. Не нужно было видеть, как хмурятся брови, скалятся зубы, как сужаются глаза. Можно было притвориться, что рядом просто человек. — «Ты… заботишься о молодых охотниках»? — выдохнул Мир почти шёпотом. Вопрос повис, как всегда. Арон будто постоянно вёл внутренний спор. Стоит ли вообще отвечать и обращать внимания на зарвавшегося щенка. Но чаще стал уступать собственному правилу. «Не говори лишнего — слушай». — «Я ни о ком не забочусь», — отрезал он, спокойно, прохладно, — «я показываю, как не умереть на первой охоте. Дальше — их дело. Шанс выжить даю. Пользоваться им или нет — их выбор». Мир вздрогнул. Слова прозвучали неожиданно… лично. Шанс выжить. Наверное, в какой-то степени и ему дали этот шанс тогда — в джунглях. Один — без повторов. Потому мужчина и смотрел так — не злобно, не участливо — а будто прикидывал, как долго ещё протянет. Не упадёт ли, не сломается ли. Его не спасали. Но и не добивали. Просто дали правила и отпустили — выплывешь, если сможешь. — «И были те, кто не воспользовался»? — тихо спросил он. — «Были». — «Как можно не воспользоваться шансом жить»?.. Ответа не последовало. Мир подумал, что разговор исчерпан. Но голос снова вернулся, из темноты, чуть хриплый, усталый: — «Есть те, кто ломается сразу под давлением, под страхом охоты. Есть — кто сам себя ломает. Есть… такие как щенок вождя — ломают других. Много спеси — но не охотники». — «Но он же прошёл инициацию»… — неуверенно возразил Мир. — «Значит, он кто»? Пауза. Вздох. — «Он падальщик». Опять тишина. — «Спи, волчонок. А то разбужу с первыми лучами — и пойдёшь на охоту». Мир не сдержал слабую улыбку. В этих словах не было ни угрозы, ни злобы. Скорее — странная тень заботы. Или привычки. — «А у меня… какие шансы»? Он уже почти не надеялся услышать ответ. Но, спустя долгое молчание, когда тьма уже почти убаюкивала, раздалось: — «У тебя их нет, но ты почему-то жив. Ты не охотник. Не падальщик. Не дичь. У меня нет определения — назови себя сам». Мир замолчал. Больше не стал ни о чём спрашивать — и вряд ли мужчина бы ответил. По тону чувствовалось: точка. Диалог закрыт. Думай сам. Делай выводы. Выбирай. Он выдохнул — устал от всего, и телом, и головой. Странный мир, странные правила. И охотник… тоже странный. — «Спокойной ночи», — буркнул он по привычке, прикрывая глаза. Ответом была тишина. Не звенящая и гнетущая — а ровная, успокаивающая. Та, что затягивает в сон.

***

Утро, как по часам, началось с лёгкого скрипа двери. Арон поднялся с первым светом, как всегда. Тихо. Собрано. Уже в движении — шаг, рука на куртке, лук через плечо. На охоту. Двигался бесшумно, но Мир всё равно проснулся — не то чуйка, не то тревога. Он приподнялся на локтях, потер глаза, в груди уже копошилась мысль, которую он обтачивал не одну ночь. Арон, едва заметив движение за спиной, обернулся. Молча. Бровь чуть выгнулась. Немой вопрос: чего подорвался? — «На охоту собрался»? — с ленивой ухмылкой бросил, будто знал ответ заранее. Мир отвёл взгляд. Попытался улыбнуться в ответ, но получилось криво, неловко. Он покачал головой. — «Ты говорил… Я могу лечить. Готовить… Тогда… можно ли мне выйти? За травами. Овощами. Водой»… Он говорил быстро, торопливо, будто боялся, что Арон сейчас вскинет руку — и обрубит, не дослушав. Закончил — и сжал кулаки, будто держался за воздух. Молчание. Не тягучее — тяжёлое. Арон смотрел. В упор. Прищурился. Словно вслушивался не в слова — в тон, в дыхание, в дрожь между строчек. Как пёс, чующий ложь или дурные намерения. На лице ни тени эмоций, только холодный расчёт. Оценивал: Сбежит? Нарвётся? Сразу сдохнет? — «Ошейник не снимаешь», — наконец бросил он. — «За границу селения не суёшься. И не один пойдёшь». У Мира чуть выдох не сорвался радостный. Он кивнул быстро, почти по-детски. Мыслью уже был у речки — в прохладной воде, среди высоких трав. — «Хорошо. Спасибо. Я… правда. Осторожно. Только здесь рядом. К речке. Воды наберу и умоюсь, и…» Арон не слушал. Или слушал, но не подавал виду. Развернулся, задвигал к выходу, как будто разговор окончен. — «Ар»… — сорвалось у Мира, слишком быстро, слишком просто. Он осёкся, сглотнул, отступил на полшага. — «Подожди». Мужчина обернулся. Смотрел, ждал. Во взгляде уже зарождалось раздражение, а Мир всё молчал, колебался. Хотел — но боялся. Нужно — но опасно. — «Вы будете… возле корабля? Там, где мы упали»? — «Это далеко». — Голос сухой, без эмоций. — «Территория рахни. Там нечего ловить. Всё давно выели». — «А… ясно». Пауза. Арон уже почти снова повернулся, но Мир выдохнул и, всё же, решился: — В нашем корабле… остались ящики. Один — белый, с красным крестиком. Аптечка. Там… Мази, отвары, настойки — наши. Второй — чёрный. Там еда. Питьевая вода. Соль. Возможно, это ещё не растащили. Он говорил осторожно, медленно, подчёркнуто спокойно. Не просил. Просто сообщал. Как бы между прочим. Арон смотрел. Ни удивления, ни интереса. Ни кивка. Просто уставился — как будто решил пропустить это мимо ушей. Развернулся и пошёл, не бросив ни слова. Мир остался стоять, глядя ему вслед. В груди всё сжалось. Он не сказал «нет». Может быть — это уже почти «да». Или не сказал «да», потому что и обсуждать нечего.