Ради мира...

Примерно через полчаса после ухода Арона к Мирy пришла девушка. Та самая — аташи вождя. Он, признаться, удивился — и даже обрадовался. Ожидал увидеть какого-нибудь здоровяка-охотника: с суровым лицом, копьём в руке и выражением «только попробуй сбежать». А тут — она. Миниатюрная, даже ниже его. Хрупкая на вид, но шла уверенно. — «Приказано показать тебе поселение. С разрешения вождя», — сообщила без предисловий. Голос нейтральный. Лицо — пустое, ни тени улыбки. — «Привет. Меня зовут Мир»… — начал он по привычке, но тут же осёкся, как будто кто-то в голове врубил сирену. Поздно, имя вылетело. Девушка дёрнулась, глаза расширились. Она резко прикрыла рот рукой — то ли чтобы не вскрикнуть, то ли инстинктом. — «Не говори имя», — зашипела почти шёпотом, — «Имя — это защита и уязвимость. Через него можно звать духов или накладывать порчу. Не называй его, не раздавай каждому. Имя — только для тех, кто рядом по крови, по духу. Или по сердцу». Мир моргнул. Он снова забыл, как и с Ароном — та же реакция. Тут это, видимо, считалось не просто странным, а опасным. — «Прости… У нас… так принято знакомиться. Я ещё только учусь, — неловко улыбнулся он». Она кивнула. Без слов, без эмоций. Но немного отступила назад, словно снова выровняла дистанцию. Больше не смотрела в глаза. — «Идём», — только сказала. — «Этой приказано сопровождать. Показать всё, что дозволено». Мир чуть удивлённо вскинул брови. «Этой» приказано? Без «я». Без «мне». Как будто говорила не о себе, а о предмете. О функции. Он не стал уточнять. Может, это просто ритуал речи. А может — привычка быть вещью.

***

Они шли по утреннему поселению. Сегодня всё выглядело иначе. Люди не косились. Не перешёптывались за спиной. Никто не плевал в сторону или не спешил разойтись. Будто сам факт, что он идёт в ошейнике и не один — а с «разрешением» — делал его временно невидимым. Под ногами — мокрая земля, трава прохладой щекотала лодыжки. Воздух был чистым, ещё не насыщенным дымом и жаром. Мир глотал его с наслаждением, чувствуя вкус росы, трав, костров, которые только начинали чадить. Он заметил загоны. Коровы. Овцы. Куры. Почти как у них. На Земле. — «Это всё»… — он указал подбородком, — «для еды»? Девушка покачала головой: — «Молоко. Яйца. Шерсть. Резать невыгодно. Убивают только старых или раненых». Мир отметил про себя: не всё здесь дико. Что-то — даже очень разумно. Рационально. Как фермерское хозяйство. Как будто в этом суровом мире тоже были место расчёту. И жизни. — «Рахни сюда не заходят»? — спросил он вдруг. Девушка резко напряглась. Зрачки расширились. — «Нет. Сейчас — нет. Воинов хватает. Проверяют территории. Патрулируют. Охотятся». — Она на миг замялась. — «Раньше заходили. Иногда… тянули людей. Теперь — только в глубине. В чаще». — «А другие племена есть? Здесь»? — «Есть». — Пауза. — «Но там плохо». Он приподнял брови. — «А здесь хорошо»? Она посмотрела прямо. Без улыбки. Серьёзно. — «Здесь мужчины сильные. Много охотников. Племя сыто, дети не голодают. Даже аташи кормят». — «А там»? — «Там охотников мало. Дичь пугается, уходит. Рахни нападают. Они забирают еду. Людей. В других племенах»… — её голос стал тише, — «практикуют съедение слабых». Мир остановился. — «Каннибализм»? Она непонимающе вскинула брови. Это слово было ей неизвестно, но она продолжила. — «Начинают с тех, кто не нужен. С больных. С рабов». Он сглотнул. Холодок пробежал по спине. Их корабль упал, пожалуй, «удачно». В другом месте… его бы просто съели. Не потому что злые. Потому что еда кончилась, потому что иначе — смерть. — «А они не пытались занять земли получше»? — «Пытались. Человек … тот, что был казнён на пиру. Он пришёл из другого племени. Искал слабые места». Мир всё понял. Тот был не просто «чужаком». Он был угрозой. — «Значит, войны — обычное дело»? — «Часто. Но в открытую — не решаются. Боятся». — «Из-за охотников»? Она кивнула: — «Да. У нас много сильных. У вождя — власть. У охотников — уважение. Здесь безопасно». Он долго молчал. Шёл и думал. О том, что здесь, в этой суровой системе, было своеобразное равновесие. Жестокое — но рабочее.

***

Мир немного расслабился с ней. Словно рядом с девушкой глуше звучал шум чуждого мира. Девушка молчала, не задавала вопросов, но Мир вдруг почувствовал, что хочет говорить. Может, чтобы самому не сойти с ума. Может, чтобы хотя бы ей напомнить, что может быть иначе. — «У нас дома… деревья совсем другие», — начал он, глядя в небо. — «Высокие, зелёные. Весной пахнут так, будто весь мир просыпается». Девушка чуть наклонила голову, слушая. — «Там… спокойно», — начал он. — «Утром просыпаешься не от чужих криков, а от будильника. Такая… коробочка, она пикает. А потом можно умыться — не в реке, не из ведра, а просто из крана. В стене труба, и из неё идёт вода. Тёплая. И холодная. Какая хочешь». Девушка моргнула, будто он говорил сказку. — «Потом завариваешь чай. Или кофе. Это такие напитки. Горячие, пахнут вкусно. Можно сесть за стол — просто за стол, без страха, что кто-то отберёт еду, — и позавтракать». Он сам не заметил, как улыбнулся, вспоминая. — «У нас есть магазины. Там лежат продукты. Много. Любые. Не надо охотиться, чтобы выжить. Просто идёшь и берёшь, что хочешь — если у тебя есть деньги». — «Деньги»? — переспросила она, склонив голову. — «Бумажки такие», — хмыкнул Мир. — «Это уже неважно. Главное — ты можешь жить не боясь, что тебя убьют, потому что ты чужой, или слабый, или… не из их племени». Он замолчал, глядя на речку. И добавил чуть тише: — «Там я сам решал за себя, это нормально. Нет рабов. Нет вождей, которым ты должен служить всю жизнь. Мы учились. в школах. Работали взрослели, потом отдыхали. У нас есть время для себя». — «Для себя»? — Она произнесла это слово почти как заклинание. — «Что ты делал… для себя»? — «Рисовал», — улыбнулся Мир. — «Читал. Играл в игры. Катался на велосипеде… Просто сидел и смотрел, как дождь барабанит по окну. И никто не трогал. Не приказывал». Он чувствовал, как у неё перехватило дыхание. Не вслух — спина чуть дёрнулась, как от ветра. Она долго молчала, всматриваясь в него. Будто пыталась представить, как это. И не могла. — «Ты был… свободным? Ничейным»? — спросила с явным ужасом. Слово «ничей» прозвучало, будто ругательство. Почти как «грязный» или «испорченный». Мир нахмурился. Ему даже не пришло в голову, что это прозвучит странно. — «У нас нет рабства. Каждый сам себе хозяин. А ты всегда принадлежала кому-то»? Она кивнула. Совсем спокойно, без обиды. — «Меня подарили вождю, когда я была маленькой. Как откуп. Я с другого племени. Мой отец охотился здесь, на чужой земле. Его поймали. Чтобы его не убили, он отдал меня. В уплату за дичь». Мир замер. Под кожей что-то холодное расползлось. А она говорила это так… спокойно. Будто рассказывает, как нашла ягоды в лесу. — «Он… с тобой плохо обращается»? — спросил осторожно, как будто дотронулся до стеклянной грани. — «Кто»? — «Вождь». — «Хорошо». — Она чуть кивнула. — «Эта не жалуется. Это честь — быть полезной вождю. Он даёт еду и кров. Эта счастлива». — «Но он… бьёт тебя. И пальцы твои… Это он»? Пауза. Затем — тихо, с горькой обречённостью: — «Эта сама виновата. Она была глупой. Захотела сбежать. Теперь всё понимает». Мир сжал кулаки. Внутри поднималась какая-то жгучая, беспомощная ярость. А она — посмотрела прямо, спокойно. Как старшая, как та, что знает больше. — «Не совершай ошибок этой. Первый охотник с тобой мягок. Цени это». Мир фыркнул. — «Мягок»? Арон, с его холодными глазами и словами как нож — мягок? — «Тебя не бьют. Не приковывают. Кормят у костра. Многие завидуют тебе. Будь аккуратнее».

***

После купания в речке Мир чувствовал себя… человеком. По-настоящему. Смытым, будто пыль с души счистили. На берегу его ждала она — с мокрыми волосами, собранными в небрежный пучок, с охапкой свежесобранных трав. Руки в зелёных разводах, губы тронула полуулыбка. Они немного посидели на солнце — тёплом, тихом. Не спеша. Потом пошли вдоль берега, обратно, будто не хотелось торопиться в мир за пределами воды. — «Эту не заваривай. Только в виде повязки. Если внутрь — то начнёт разъедать желудок», — говорила девушка, показывая сухой лист с прожилками. — «А вот эту можно и в отвар. При рези в животе». Мир слушал. Запоминал. Иногда переспрашивал. Он был благодарен. Ему редко кто так спокойно, терпеливо рассказывал. Особенно здесь. Возвращались, когда солнце уже начинало садиться. Тени ложились длинные, мягкие. Девушка шла рядом — чуть ближе, чем в начал. Лёгкая, тихая. В ней что-то потеплело, будто растворилась та стена, что держала с самого начала. Стала ближе, живее. Когда зашли во двор, она замерла на секунду, осмотрелась. Охотника не было. Она расслабилась — почти незаметно, но Мир уловил. — «Тебе пора»? — тихо спросил он. И сам удивился, как давно не говорил вот так. Без напряжения. Просто — по-человечески. — «Да. Вождь отпустил до заката. Эта, не опаздывает», — сказала она, но не двинулась сразу. Что-то внутри неё боролось. Секунда — и она шагнула ближе. Так, что он почувствовал её дыхание. Оглядевшись ещё раз, тревожно, будто боялась даже стен, она наклонилась ближе и прошептала, едва касаясь уха: — «Когда рядом никого нет… ты можешь звать эту Радха». Он замер. Смотрел на неё, не сразу понимая. — «Радха»? — «Мир может быть близким ей по духу. Это имя было её… Когда эта, ещё была ничья». — И тень на лице, будто она не была готова его вернуть. Но вернула. И, не дожидаясь его ответа, она резко отпрянула и выбежала со двора, растворившись в длинных тенях.