Ради мира...

Мира втащили в дом. Опустили на его место — не швырнули, а аккуратно, почти бережно. Арон мельком пробежался по ранам, уже вскипая — схватил миску с водой, бутылку с алкоголем. Мир попытался прохрипеть, что у него в аптечке есть всё. — «Закрой рот», — оборвали резко. Голос резанул по коже. Даже не крик — рык. Глухо, зло. Арон вроде бы держался — лицо каменное, движения точные. Но пальцы подрагивали от злости. Слишком быстро дышал. Челюсть ходила, будто вот-вот сломает себе зубы. Мир сглотнул и замолчал. Только шевельнулся — плечо тут же дёрнуло болью. Он не пикнул, когда Арон плеснул на рану воду, когда оттирал грязь, словно выскребал вину прямо из-под кожи. Когда швырнул тряпку в спирт — и без предупреждения вдавил её в рану. Заныло остро, будто иглы под ногтями и всё равно — Мир не отдёрнулся. Только стиснул пальцы на шкуре. Следующими были ноги — грязные, изодранные, с засохшей кровью по щиколоткам. Арон молча коснулся пальцев, и внутри всё перевернулось. Мир дёрнулся автоматически, когда краем глаза заметил в руке мужчины нож. — «Не надо»… — вырвалось тихо, почти всхлипом. Он снова рванул ногой, судорожно. Хватка только крепче стиснула щиколотку, стальная. — «Уймись, наконец. Лежи, сказал». Мир застыл. Пальцы ног поджал до боли — до судороги, будто сам себя хотел удержать. Дыхание перехватило, Арон зло выдохнул, и лезвием аккуратно рассёк льняную тряпку, превращая её в узкие полосы. Не глядя на него, обтер ступни, перемотал ссадины — быстро, без излишней бережности. Закончил и будто выбросил из рук его ногу — отодвинул, как ненужную. Стало почти стыдно. За себя и за эту реакцию. Мир съёжился, подтянул колени и уткнулся в них лбом. Арон встал. Убрал всё — ткань, грязную воду, кувшин с алкоголем. И отошёл от его лежанки, будто от греха подальше, стискивая кулаки и скрепя зубами.

***

Спать не получалось. Хоть и время, может, уже ползло к рассвету. Тело ломило — от боли, от усталости, но глаза не сомкнулись ни на секунду. Ужас пережитого стоял в груди комом. Паника, липкая, колючая, как паутина, не отпускала. Что теперь? Что дальше? Его спасли. Его вылечили. Значит — что? Побьют после? Он ведь ослушался. Сбежал. Перед глазами всплыла Радха. Та, что тоже когда-то бежала. Мир представил на секунду как она потом сидела, с поджатыми, окровавленными руками и пустым взглядом. «Эта сама виновата», — сказала ему… Мир вжал подбородок в колени. Руки обхватили голени — судорожно, до онемения. Ни за что, никогда, он не станет таким. «Этот сам виноват…» Мелькнувшая в голове мысль, вызвала волну отвращения. Нет — он нормален, а этот мир — болен. Шелест ткани. Едва слышный звук, как будто кто-то двинулся в темноте. Мир застыл, затаив дыхание. Мужчина подошёл к его шкуре. Опустился рядом, на корточки. — «Ко мне повернись». Голос резанул по воздуху. Не громко, но ясно. Мир дёрнулся, почти моментально сел, автоматически. Этот голос… уже вбился под кожу, как команда к жизни. Он не смотрел в глаза, уставился на рот, следил, как губы двигаются. — «Я скажу это один раз, мальчик. Запомни». Мир дышал неглубоко. Щёки горели, в животе что-то сползло вниз, как камень. — «В следующий раз, если ты ослушаешься и сбежишь, я найду тебя. Потому что пока ты — мой. Ты моя собственность — моя ответственность». Он говорил тихо, но каждое слово будто било по телу. Мир сглотнул, глотать было больно. — «Я верну тебя назад в племя. Не буду ругать, бить наказывать. Я сниму с тебя ошейник и выставлю за дверь. Всё. Станешь «ничей». Может, найдёшь кого-то добрее, терпеливее. Или сбежишь из племени. Дело твоё». Пауза. Секунда, две, а затем глухой стук рядом. Ошейник упал на лежанку. — «Ты хотел свободы»? — тихо спросил Арон. Голос без злобы, без приговора. — «Так вот она. Хочешь — надень. Не хочешь — нет. Твоё дело. Ошейник тут, дверь там. Тут защита там свобода. Выбирай». А потом он развернулся, не дожидаясь ответа, вышел из хижины. Дверь осталась открытой. Утренний холод вползл внутрь как зверь. И впервые не было ни приказа, ни наказания. Ни руки, чтобы поднять. Ни руки, чтобы удержать.

***

Перед ним лежал ошейник, как что-то мерзкое. Как ядовитая змея, которая давила — и горло, и душу. Чёрный на белой шкуре — он был как бельмо, как клеймо. Орал без слов: ты — вещь. Но с другой стороны… Он был символом защиты. Обещанием какой-никакой безопасности и стабильности. Гарантией жизни — за пределами этого дома. В самом доме никаких гарантий не было. Мир тяжело выдохнул, скользнул взглядом по открытому дверному проёму. Светало. Полоса света легла на пол, как дорожка: вот он, путь. Иди, беги, ищи своих, если они ещё живы. Но разум холодно резал мечты: нет. Не выживешь, ни здесь, ни дня. Может, не от голода, не от холода. Но станешь добычей — быстро, для хищников в обличии животных или людей. Лучше уж этот зверь — знакомый, свой, который рычит, скалится, но пока не кусает. С ним хотя бы есть правила, чёткая граница. Главное — не тыкать в неё палкой. Мир выдохнул. План «задобрить, приручить» затрещал по швам. Он не стал для охотника другом, не стал учеником, не стал подопечным. Он остался вещью — интересной, хрупкой, чуждой. Которую защищают, потому что владение обязывает, потому что это — его вещь. Послушная. Удобная. Тихая. Ищи, кого добрее, — звякнуло в голове. Глупо даже пытаться. Он уже видел «доброту» — местных на пиру. Те, что «добрее», резали горло на песке, видимо чтоб не мучился, чтоб «человечно». Мир отодвинул ошейник в сторону и прикрыл глаза. Не сейчас, хочется просто уснуть человеком. И проснуться — им же, а дальше — будь что будет.

***

Полдень. Воздух знойный, пропитан запахом свежей древесины костра и чего-то мясного, тянущегося со двора. Мир вышел, босые ноги болезненно зашуршали по утоптанной земле. Кожа на пятках натянута, ступни горят. Арон уже там. Методично, с какой-то упрямой, тяжёлой сосредоточенностью он укладывает дрова под навес. Накрывает мешковиной — чтоб дождь не испортил. Он слышит шаги, спиной, напрягается, движения замедляются. Голова поворачивается, как будто с усилием. Глаза — тяжёлые, тёмные, ленивые. Цепляются за Мира. Скользят по лицу, плечам… останавливаются. Ошейника нет. Во взгляде — ничего. Ни гнева, ни одобрения, ни удивления. Просто… пустота. И, странно, но в этой пустоте — тихое, почти неуловимое принятие его выбора. Мир мнётся, переносит вес с ноги на ногу, но подходит, не поднимая головы. Говорит глухо, сипло — как будто внутри что-то скребёт: — «Помоги». Мир протягивает эту чёртову полоску кожи. И в это слово вкладывает всё. Помоги застегнуть. Помоги выжить. Помоги забыть этот вечер. Помоги просто не сломаться. Арон смотрит. Просто стоит, тяжёлый, недвижимый. Прислушивается к нему, к себе. И тихо, почти неразличимо: — «Я делаю это последний раз, волчонок». Он не ждёт ответа. Просто подходит ближе. Мир не двигается, застыл. Только дыхание предательски срывается — как от лихорадки. Пальцы Арона касаются кожи на шее. Сухие, тёплые, загрубевшие, но движутся аккуратно, без давления. Он подхватывает ремешок. Застёгивает туго, но не больно. Запах кожи ошейника мешается с запахом рук — дым, древесная смола, мята. Между ними повисла звенящая тишина. Слишком плотная, слишком осязаемая. Арон молчал, а Мир стоял, сгорбившись, руки по швам. Даже взгляд поднимать не хочет. Арон качнул головой, чуть заметно, как будто у него внутри сдвинулось что-то тяжёлое. — «Не скули», — сказал он вдруг. Тихо, почти устало. И в этом голосе было что-то… не закрытое, не грубое, без нажима. Как будто он сам не знал, зачем это сказал. И вдруг — рука. Тёплая ладонь коснулась волос на миг. Пальцы прошлись по затылку, будто проверяя: жив ли зверёныш. Так касаются щенка, который по дурости выскочил в ночь под дождь. Мир замер, весь сжался. В голове мелькнуло: не надо, не верю. Но рука сама тут же исчезла, и Арон уже делал шаг назад. Отступал, освобождал воздух между ними. Мир медленно выдохнул и только тогда поднял глаза из-под лба. Арон стоял, глядя на него. Вроде спокойно, но не пусто. Взгляд сложный, оценивающий. Будто он примерял его к этой жизни, к этому дому, к себе. Смогут ли они вообще ужиться. Будто внутри шёл какой-то тихий торг: оставить? выбросить? приручить? Мир хотел сказать что-то, что-нибудь, но не успел. — «Ты мне ещё ягоды обещал, с… сахаром», — вдруг буркнул, чуть отвернувшись. Почти вполголоса. Словно не хотел, чтобы его услышали — или чтобы это прозвучало слишком прямо. Но прозвучало не с упрёком, не приказом. А просто как — «я ждал и помню».