Ради мира...

Мир выдохнул и покосился на мешок валяющийся у ворот. Так и остался здесь со вчерашнего вечера. Мешковина потемнела от ягодного сока. Над сладостью лениво вились мошки, садились, кружились, будто танцевали на поминках. Мир насупился, горло сжалось. — «Кажется, сладкого не получится»… Арон следом скользнул взглядом по мешку. Нахмурился, потом — по ногам Мира. Долго, рассматривал следы ночных событий — грязь, ссадины, хромоту. Мотнул головой, как пёс, отгоняющий назойливую муху. Или просто вытряхивал лишнии мысли. Поднял взгляд с вопросом: — «Пойдёшь со мной»? Мир автоматически кивнул. Было странно и непривычно слышать вопрос. Не знал — куда. Не знал — зачем. Но кивнул сам. Он не успел переспросить — Арон уже пошёл, не глядя назад. Мир двинулся следом, едва уловимо прихрамывая, и внезапно поймал себя на мысли: никто не тянет, не приказывает. Идёт потому что… выбрал. Они шагали по селению, по той самой дорожке, по которой он вчера летел в панике, задыхаясь. Теперь — медленно. Люди замечали их, взгляды — липкие, цепкие. Старики у костра щурились, морщили лбы, будто от едкого дыма. Один из них, со старчески-выцветшими глазами, долго вглядывался в Мира. Сканировал, словно пытался выковырять из него суть. Мир отвёл взгляд. Неловко стало под кожей. Арон шёл, не сбавляя шаг. Не оборачивался. Не замечал, или делал вид, что не замечает. Вскоре лес расступился, и они вышли к речке. Знакомой. Прохладной. Укрытой зеленью. — «Иди собирай», — коротко бросил Арон и кинул чистый мешок. Мир поймал и направился к кустам. Ягоды были спелые, сочные. Сок лип к пальцам, стекал по запястьям, пачкал локти. Вокруг слетелись осы кружили настойчиво, злобно. Когда мешок наполнился, Мир отступил в сторону, стряхивая с руки одну настойчивую. Повернулся и замер. Арон стоял у кромки воды, уже наполовину раздетый. Потом вошёл. Не торопясь, с какой-то внутренней сосредоточенностью. Обмыл плечи, окунулся с головой. Вода стекала по телу, по линиям шрамов, по причудливой вязи татуировки. Племенная краска поплыла, потекла по шее, по скулам. С лица будто сползла маска. Остался просто мужчина усталый, но расслабленный. Мир сглотнул, уши пылали, щёки горели. Отвёл взгляд, не понимая зачем смотрит. Это просто обнаженный мужчина — не интересно, никогда не было. Ни в своём мире, ни уж тем более в этом. Голос разрезал воздух неожиданно: — «Бросай мешок. Иди сюда». Мир дёрнулся, кожа покраснела ещё сильнее. Раздеваться? С ним? В воду? Стало страшно неловко, будто никогда не посещал общественного басейна. Чуть нервно снял верх, но оставил тонкие штаны. В них хоть какая-то защита. Всё равно промокнут, потом высохнут. Лучше так, чем стоять голым рядом. Он вошёл в воду медленно, осторожно, словно ступал в лед. Холод обжигал щиколотки, потом — колени. Пальцы рук дрожали, когда он обмыл плечи. Мыться, просто мыться, не думать. Но глаза всё равно скользили в сторону. Осторожно, незаметно. Арон стоял чуть в стороне, распутывая волосы, смывая с них пыль, кровь, чужую и свою. Волосы тяжело прилипали к плечам, спине. Плечи были широкие, расслабленные, спокойные. Мир резко дал себе мысленную оплеуху. Повернулся — и оступился. Под ногой предательски скользнул камень, скрытый илом. Он завалился. Тело нырнуло, шум, всплеск, ледяная вода в носу, горле. Захлебнулся и дёрнулся к поверхности — и вдруг почувствовал сильную руку, вцепившуюся в плечо. Резкий рывок вверх, Арон вытащил его на себя, легко, без усилий. Вода стекала с них обоих. Мир закашлялся, хватая воздух. — «Твою безопасность становится сложно гарантировать», — хмыкнул охотник. — «Ты норовишь умереть даже на ровном месте». Арон криво ухмыльнулся. Мир застыл, так и не понял, что шокировало больше. Рука, продолжающая удерживать его за плечо. Мысль, что ему помогли в такой мелочи. Или осознание, что охотник пошутил. По-своему, но не зло. — «Спасибо», — вырвалось, но руки сами поднялись, в защитном жесте, встали между ними. Уперлись в грудь охотнику, остроняя. Под пальцами, тёплая кожа, чуть влажная от воды. Арон отпустил и отвернулся. Уплыл вглубь, прочь, как будто ничего не было. А Мир стоял с горящим лицом, как после пощёчины. Потом, не оглядываясь, почти бегом пошёл к берегу.

***

Во дворе стоял сладкий, почти тягучий запах. Словно воздух пропитался сиропом — малиновым, густым. Комары так и липли, но Мир не обращал внимания: мешал варенье, почти не дыша, глядя, как оно густеет, темнеет, пузырится. Сахара не жалел — варево загустело до состояния мармелада. Почти хрустящего на краях. Слюна подступила к горлу. Он никогда не был сладкоежкой. Но сейчас хотелось взять местную лепёшку, намазать толстым слоем этого кипящего богатства, запить «яблочным» компотом… и пусть, как говорила мама, хоть слипнется всё к чёртовой матери. Арон крутился рядом, будто волчок — неугомонный, цепкий. Не отходил от котелка, но делом себя не занял. Просто стоял, будто ему положено быть здесь. Мир видел, как тот пару раз тыкал пальцем в сахар. Рука опять потянулась, он закатил глаза — автоматом. Как в детстве, когда сам таскал куски крема с торта до праздника. Он чуть отстранился, перевёл вес на другую ногу… и резко шлёпнул Арона деревянной ложкой по тыльной стороне ладони. Лёгкий, звонкий удар. Даже не больно — просто… резко. Тишина. Арон замер. Поднял на него взгляд — хмурый, тяжёлый. Брови поползли вверх, как у хищника, которого шлёпнули газетой по носу. Сначала смотрел на ложку. Потом — на Мира. Потом опять на ложку. А потом — как будто начал медленно в себе что-то прикидывать. Мир выдохнул, сердце забилось глухо — как перед выстрелом. Он сам не понял, зачем. Просто… откуда-то вылезла эта домашняя привычка. Как у мамы. Как в кухне, где всё дышало уютом. — «Я… эээ…» — начал, и тут же сбился. — «Просто… сахара мало… быстро кончится. Не ешь… ну, просто так». Сказал — и сам понял, как звучит. Запрет. Приказ для такого как он. «Не делай. Не трогай. Не ешь. Слова резали между ними пространство. Но вдруг: — «Я принесу ещё». Мир вздрогнул. Не от слов — от интонации. Там не было ни раздражения, ни издёвки. Просто что-то странно твёрдое. Как если бы его уверили, что никто его сахар трогать не будет без нужды. Он только кивнул — мелко, растерянно, будто его щёлкнули по носу и велели сидеть спокойно. И пробормотал, чтобы сбросить с себя этот взгляд: — «Готово уже»… Арон не стал ничего говорить. Просто взял котелок. Руками. Горячий. Схватил так, будто не чувствовал жара и понёс в дом. Будто трофей, будто мясо с охоты. Мир пошёл следом. Молча. Почти на цыпочках. Внутри охотник уже сидел за столом, с котелком перед собой и ложкой в пальцах. Мешал варево, будто это был суп или мясо — так сосредоточенно. Лицо у него при этом было почти хмурое, как у человека, который вникает в неведомый язык. — «Это… у вас называется как»? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от котелка. — Варенье, — машинально ответил Мир на родном. Он боялся пошевелиться. Словно это был ритуал, который нельзя перебить. — «Варрене», — повторил Арон, как пробуя слово на вкус. Глухой кивок, будто принял к сведению. Слово зафиксировано. Он зачерпнул ложку — и, обжигаясь, сунул в рот. Сморщился. Вскинул брови, но прожевал. И снова — в котелок, ещё, и ещё. Мир заметил, как он краем глаза следит за ним. Как зверь, глотающий добычу, когда рядом другой — может отобрать или попросить. Но вдруг мотнул головой, будто сбрасывая инстинкт, отложил ложку. Отсыпал полную миску и — отодвинул от себя. Ему. Это было абсурдно. Но выглядело почти трогательно, как бы странно это ни звучало. Мир не выдержал. Улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — «Странный у вас мир», — сказал вдруг охотник. Глядя в миску. — «И еда странная, но»… Он замолчал. И Мир вдруг почувствовал, как весь напрягся. — «Но»? — осторожно вытянул. Арон посмотрел прямо на него и, не отрываясь, просто сказал: — «Хочется ещё».