Ради мира...

Всё следующее утро Мир был на нервах — ждал возвращения Арона. Охотник, как обычно, ушёл с рассветом. И теперь Мир знал: уходил он не только на охоту. Он проверял периметр, отдавал приказы, наблюдал за отрядами. А у Мира — только котёл с рагу и липкий жар. Он сидел перед огнём, спина влажная от пота, волосы прилипли к вискам, ладони вспотели. Изнуряющая влага тропиков смешивалась с жаром костра, с нервным лихорадочным теплом под кожей. Хотелось сорвать с себя рубаху, выжать из неё пот, облить себя водой из миски. Или вовсе нырнуть в неё с головой. Всё чесалось, всё раздражало. Или это не тело — нервы? Он сглотнул. Горло сдавил тугой узел. Сегодня снова туда… Он не был уверен: возьмёт ли его Арон с собой? Или оставит в хижине? Что, если племя уже сегодня сочтёт его жертвой? Даром на праздник богам? Мысль ударила, как пощечина. Он вздрогнул, и ложка выпала из пальцев, с чавкающим звуком ушла в варево. Обжёгшись, Мир поддел её за край двумя пальцами, вздрогнул от боли. Подушечки зажгло, он резко отдёрнул руку и встряхнул ею, остужая. Чертыхнулся под нос. Глотнул воздуха — горячего, как из печи. Арон пришёл ближе к обеду — взъерошенный, потный, в мазках грязи, волосы спутались. Он дышал ртом, чуть склонив голову. В руках — свёрток. Что-то белое, как ткань. Перекинуто через плечо. Мир осторожно наблюдал за ним с лежанки. Арон подошёл к котлу, с видом, будто весь день только и думал о нём. Подцепил пальцами кусок мяса, обжёгшись, цыкнул, но не выпустил — закинул в рот. Слизал бульон, стекающий по подбородку, шумно сглотнул. И сразу обернулся, взгляд упёрся в Мира. Прямо, без прикрас. Пошёл к нему, не спеша, но — целенаправленно, взгляд — слишком внимательный, словно просчитывал что-то. Внутри Мира сжался комок. Он едва заставил себя не отпрянуть, не поджать ноги, не опустить глаза. Арон подошёл вплотную. И на лежанку упали вещи — племенные. Белая ткань, плотная, как из льна. Прямая, накидка через голову, покрывающая плечи. И вторая — грубая тёмная повязка на бёдра. Пальцы Мира скользнули по ткани. Шероховатая, теплая от солнца и тела охотника. Пахнет им же — древесная смола, дым, влага. Он смотрел на вещи у ног. Потом — на Арона. — «Надевай», — спокойно. — «Ты похож на чужака. Ты — часть племени». Мир сглотнул. Пальцы дрогнули на вороте рубашки. Он чувствовал взгляд, прямой, плотный. Переодеться при парне — ничего особенного. Как в бассейне, в спортзале. Но взгляд… будто душу выворачивает. Слишком пристально, слишком близко. Он почувствовал, как снова предательски загорелись щёки, как вспыхнуло у основания шеи. Он застыл, не в силах пошевелиться. Пальцы замерли на собственной изношенной рубашке. Арон стоял рядом, как стена, кажись совершенно не заботясь о его моральной дилемме. Глядел на него внимательно, не моргая. Будто хотел не просто убедиться, что одежда подойдёт, а оценивал — ширину плеч, посадку шеи, структуру тела, выносливость в мышцах. Взгляд скорее такой, каким смотрят на инструмент или молодого охотника. Оценивающе, взвешивая перспективы, без мысли о приличиях. А для Мира это внимание было почти невыносимо. Он чувствовал себя уже раздетым, хотя на нём всё ещё была его старая одежда. Невольно сжал плечи. Пальцы зацепились за ткань новой накидки. Слишком мало воздуха между телом и взглядом Арона. Арон продолжал стоять. Напряжение нарастало. В нём — лёгкое раздражение, досада. Он перевёл взгляд на одежду. — «Надевай», — повторил с нажимом. А потом резко мотнул головой, выдохнул через нос и прикрыл глаза. — «Что не так»? — спросил уже тише. Но раздражение всё ещё чувствовалось. Мир сглотнул. Горло царапало. Слова не шли. Он не мог. Не мог вот так, под этим взглядом, снимать с себя всё, развернуться спиной, тянуть повязку на бёдра. Понимал — смешно, но тело отказывалось. — «Отвернись»… — выдавил он, почти шёпотом. Пальцы дрожали. Арон качнулся, будто не расслышал. — «От… что»? — Арон посмотрел на него с искренней растерянностью. Как будто услышал неведомый язык. — «Просто… не смотри». — Голос у Мира был глухой. Взгляд — в сторону. — «Я так не могу». Молчание. Тяжёлое, плотное. А потом короткий смешок, больше сквозь нос. — «Следовало женскую накидку тащить», — ворчливо пробормотал Арон, но резко отвернулся. Плечи дёрнулись. Встали неподвижно. Мир сбросил рубаху, со штанами быстро, торопливо. Стыд душил изнутри, казалось пылало уже не только лицо, всё тело. Ткань племени оказалась грубой, прохладной, резала по пояснице, но это было лучше, чем быть голым перед этим молчаливым взглядом. Мир натянул повязку, расправил накидку, как умел — нелепо, по-чужому. Всё сидело непривычно, ткань тёрла, пахла чужим, хоть и была свежей. Он провёл рукой по груди, по плечам, как бы привыкая к новой оболочке, к новому себе. Обернулся к Арону. Тот всё ещё стоял спиной. Плечи неподвижны, но по чуть заметному движению головы было ясно — прислушивался. Мир, неуверенно позвал: — «Всё». Арон сразу повернулся. Окинул его взглядом с ног до головы. Не с интересом — с вниманием. Взгляд прошёлся по линиям фигуры, по посадке накидки, по тому, как повязка лёгла на бедра, не моргнул, не дрогнул. Как мастер, оценивающий, насколько верно собралось оружие. Потом коротко кивнул — почти незаметно, но с одобрением. В уголках глаз мелькнуло что-то едва различимое — может быть, удовлетворение. — «Так лучше», — тихо. Без улыбки, но в голосе что-то смягчилось. Как будто пазл в его голове встал на место. На мгновение повисла тишина — не напряжённая уже, а густая, плотная. Мир стоял, чуть склонив голову. Рубашка и штаны остались валяться у ног, как сброшенная шкура. Арон подошёл ближе, остановился. Секунда — и рука поднялась. Пальцы коснулись волос. — «Белые», — ворчливо, заметил. Чуть сместил их вбок. — «Слишком выделяются». Он пропустил прядь сквозь пальцы. Задумчиво. Будто решал — обрезать? Закрыть тканью? Заплести? Или оставить? Мир сглотнул. Горло пересохло. Хотелось отвести взгляд, но не мог. — «Раньше», — выдавил наконец, — «я много путешествовал. В других племенах говорили… белые волосы — к несчастью. Поцелован богом смерти…». Он усмехнулся неловко, виновато. — «Глупость, наверное». Пальцы замерли. Арон не сразу заговорил. Потом тихо, спокойно: — «Тогда я вырвал тебя у него, волчонок». Он убрал руку. Отступил на шаг. Но взгляд задержался, всё ещё изучал. И уверенно, как констатацию добавил: — «Скорее уж солнцем». Развернулся к выходу, к дневному свету, давая понять: всё, решение принято.