Ради мира...

Мир жался к охотнику, почти став его тенью, словно пытался отгородиться от внешнего мира. Его тело напряглось — каждое движение, каждый звук казались предвестниками подвоха. На улице уже наростал людской гул, как всегда — суматошный, громкий, живой. Ошейники таскали дичь, искры костра сыпались в воздух, руки быстро расставляли грубые столы. С первого взгляда это могла быть рутинная работа — обслуживающего персонала. Но глаза и жесты племени говорили другое — резкие тычки, пинки, отстранённые взгляды, будто перед ними не люди, а звери, которых можно пнуть или бросить. Мир почувствовал, как внутри застонало что-то чуждое и болезненное — это не просто презрение, а жёсткая отстранённость и непринятие этой системы. Атмосфера вокруг изменилась. Мужчины были напряжены. Они настороженно смотрели по сторонам, будто ждали врага. Несколько охотников бросили на Мира быстрые холодные взгляды. Но увидев неподвижный и острый взгляд Арона, отводили глаза и продолжали свои дела. Мир пытался проглотить тревожный вопрос, который начал разрастаться внутри — что-то явно не так. Это из-за нападений? Племя действительно в опасности? Охотники были на чеку, готовились к бою? Он взглянул на высокий честокол, окружающий деревню — грубые, плотные колья, острые вершины. Защищают от зверья, сотнями прячущегося в джунглях. Но этот забор казался бессилен перед р’ахни — хищниками, которые могли бесшумно скользить по верхушкам деревьев. Мир тяжело выдохнул, почувствовал, как в груди сжимается страх. Он перевёл взгляд на женщин — они были сгруппированы в сторонке, тихо играли с детьми. Их лица были спокойны, почти безмятежны — мирная часть племени, которых ещё не коснулась опасность. Но потом взгляд упал на стариков. Мир вздрогнул. Он думал, что наблюдает за племенем осторожно, не вызывая лишнего внимания, но не заметил, как племя само пристально следит за ним. Старики смотрели на него как на добычу — хищно, с осуждением. Их взгляды будто обвиняли его во всех бедах, в каждом шорохе опасности. Мир оторвал взгляд, почувствовал, как по спине пробежал холод. Это были те старейшины, которые желали ему смерти. Они были теневым судом племени. В то же время Мир понимал, что вождь не готов идти напролом — против охотников, и тем более против Арона. Сила здесь решала больше, чем слова стариков. Когда они сели за стол, Арон расположился справа от вождя, Мир — рядом. Вождь встретил Арона привычной формой «радушия»: сильный хлопок по плечу, чаша с крепкой выпивкой в руке, широкая улыбка, но взгляд пронзительный — словно оценивающий оружие, а не друга. В этом жесте, в этом взгляде было всё — и дружба, и предупреждение. Мир напрягся, чувствуя, что вошёл в глубоко продуманную игру власти и взаимного контроля. Мир перевёл взгляд с вождя на землю, где сидела его подруга. Лёгкая улыбка заиграла на его губах. Раны, что были раньше, теперь заметно затянулись, видимо, у неё было спокойное время. Он кивнул Радхе в знак приветствия. Она ответила тем же жестом, пряча улыбку в ладони. Сидела у ног вождя — так же, как Мир — возле Арона. Мир почувствовал, как сердце немного забилось чаще — этот кивок, этот обмен взглядами, казалось, чуть разбавлял ледяное одиночество внутри. Мир резко вздрогнул — на колени ему, не глядя, опустили миску. Лепёшка, жилистое мясо и что-то зелёное — фрукт или овощ, напоминающий авокадо. Жирное, без яркого вкуса, но питательное. Он поднял глаза на Арона. Тот всё ещё говорил с вождём, не обращая на Мира никакого внимания — словно покормил зверушку и забыл. Он осторожно начал есть, медленно пережёвывая мясо, словно боясь подавиться. Почувствовав на себе чьи-то глаза, Мир поднял взгляд — Радха смотрела на него с удивлением. Он не понял, что именно её так поразило. Кивнул, словно спросил: «Что?» Она лишь отрицательно покачала головой и скользнула взглядом по Арону, будто хотела, что-то сказать, но слов не нашлось. Мир сосредоточился на еде, стараясь заглушить нарастающее чувство неловкости. Он слушал разговоры вокруг, пытаясь вникнуть в смысл. Арон отказался от чаши с напитком, коротко напомнив вождю о частых патрулях, которые шли без перерыва. Пил только вождь, а также охотники, вернувшиеся с дневной смены — расслабленные, но настороженные. Вождь рассмеялся, махнул рукой и снова подвинул чашу Арону: — «Расслабься, брат. Я давно говорил, твоя задача — руководить отрядами, а не бегать как мальчишка». — «Я не смогу руководить, если не буду бегать», — спокойно, но твёрдо ответил Арон, отставляя чашу. Вождь хмыкнул, не стал спорить. В этот момент раздался шум и гогот, Арон перевёл взгляд в сторону. Сын вождя, как и отец, наслаждался жизнью — пил, усадил на колени женщину, которая с улыбкой касалась его груди. Мир почувствовал лёгкий холодок неуверенности и неполноценности. Это был его ровесник и в его простом акте — разгульной свободы — скрывалась та граница, за которую Миру не перейти. Это был другой мир, другая свобода, куда он никогда не впишется. Арон нахмурился. Вождь быстро уловил его взгляд — строгий, осуждающий, полный недовольства. — «О, А’рон, он ещё мальчик. Вспомни нас в его возрасте — молодая кровь бурлит, а в голове лишь женщины и выпивка»… — «Не мальчик — охотник», — отрезал Арон. — «Если его убьют в патруле пьяным, я напомню тебе твои слова». Мир чуть сжался, слушая эту резкость и уверенность в голосе Арона. — «Да, крал тебя дери, А’рон, значит, не отправляй его в этот патруль», — пробасил вождь, улыбаясь. Арон прищурился и повернулся к нему: — «Он охотник не лучше и не хуже других в моих глазах. Я не стану ему нянькой — потому что он твой». Эти слова были одновременно и тяжёлым грузом и предупреждением. Мир резко обернулся, привлечённый шумом и визгом — рядом, на небольшой поляне с визгами и смехом носились дети. Их смех был громким, заливистым — беззаботным. Вот кому все беды этого мира были не по чём. Они были крепкие, хорошо откормленные, с блестящими чёрными волосами. Ни один не выглядел голодным. Ни один не выглядел… поломанным. Он уже хотел отвернуться, но взгляд зацепился. Собака? Нет… сердце ударило чаще. Это животное было размером с пони. Огромная белая волчица, легко доходившая Мирy до груди, а если бы встала на задние лапы, то, наверное, могла бы смотреть Арону в глаза. Шерсть густая, плотная, как у северного зверя. Спокойные голубые глаза наблюдали за происходящим с ленивой, но настороженной внимательностью. Зверь был дрессирован — он не реагировал на возню детей, даже когда кто-то залезал под брюхо, тянул за уши, или касался клыков. Но самка была не центром внимания. Мир присмотрелся, вокруг неё сновали щенки. Целая охапка — белые, чёрные комки, толстолапые, виляющие хвостами, с мордами как у волчат и глазами, уже внимательными и настороженными. Они то втягивали носами запахи, то прыгали на детей, позволяя тискать себя, то играли на мягком боку матери. Мир застыл. Словно кто-то ударил воздух из лёгких.Он никогда не видел таких собак. Будто хаски скрестили с волком, да ещё удвоили размеры. Звери были внушительные, явно выведенные для силы и охоты, не для ласки. Наверное, такое животное съедало за день больше, чем трое мужчин. Мир от восторга задержал дыхание. И тут… Толчок в бок — мягкий, но уверенный. Он обернулся. Арон. Тот сидел лениво опираясь логтём о стол. Пнул его второй раз носком по бедру — не сильно, но настойчиво. — «Иди, посмотри», — кивок головы в сторону волчицы. Мир обрадовался — в груди что-то отозвалось теплом, почти детским любопытством. Но вместе с тем сжалось. Подойти… к детям. Его там никто не ждал. Он был чужим — для всех, кроме, возможно, одного человека. И то — не всегда. Он сделал шаг. Второй. Детская толпа его не заметила — были заняты. Смеялись, тянули палки, играли с косточками, подбадривали щенков голосами. Мир сел на корточки. Один из щенков подбежал к нему, глупо уткнулся носом в ладонь. Он был мягкий, пушистый, Мир погладил его осторожно. Тот замер… потом лизнул пальцы. Щенки повалили следом, вились, толкались, терлись о руки, перебирались через колени. Кто-то попытался зарыться в подол одежды. Они хотели ласки. И он — впервые за долгое время — мог дать её, не ожидая боли в ответ. Он улыбнулся. Хоть что-то в этом мире откликалось на тепло. Они ещё не были дрессированы, не сломаны. Не научены бояться. Не натасканы на боль. Им просто было хорошо от того, что их гладят. — «Не делай так», — послышался важный, серьёзный голос. Мир вскинул глаза. Перед ним стоял мальчик, лет десяти. Тот смотрел на него с удивительным для ребёнка суровым выражением. — «Они будут слабыми», — пояснил. — «Их задача — охота». Мир моргнул, не сразу поняв, что с ним заговорили. Ребёнок. Из племени. — «Почему»? — тихо спросил он. — «Разве не все хотят тепла?.. Немного доброты»? Мальчик поморщился. Словно услышал что-то неприличное. — «Какой толк, если они будут кататься на спине? Они должны быть злыми. Они должны защищать от врага. Не щадя себя». Мир замер. Логика этого мира была… прозрачной. Простая, но от того ещё более пугающая. И особенно страшно было слышать её из уст ребёнка. — «Но разве…» — он говорил осторожно, мягко, — «разве не лучше будет защита, если он… щенок захочет защищать сам? Из любви. Потому что ты важен, а не потому что боится палки?» Мальчик нахмурился. В голове что-то явно пошло не по плану. Он оглянулся на остальных. Искал подтверждение. Или наоборот — опровержение. Неловкая пауза. — «А мне нравится гладить», — проворковала девочка, прижимая к себе щенка. — «Они мягонькие. И тёплые. Ты будешь меня любить и защищать, да»? — с решимостью посмотрела в голубые глаза комка у себя на коленях. — «Женщины»… — фыркнул мальчик, словно уже был взрослым. Мир не сдержался тоже фыркнул. Выдохнул сквозь нос.

***

Он вернулся к Арону. Тот сидел расслаблено в пальцах вертел длинный сучок, бездумно зачищая с него кору. Будто вытесал стрелу, скорее по привычке. Спокойный, ленивый взгляд хищника скользил по двору, по детям, по щенкам, по Миру, будто всё происходящее было частью одного большого, привычного мира, за которым он следит не потому, что волнуется — а потому, что это его стая. Мир остановился в паре шагов, потом осторожно вернулся на своё место, стараясь не сесть слишком близко, но и не отстранённо. Пальцы ещё хранили ощущение тёплых, пушистых щенков. На ладонях — лёгкий запах зверя. Арон бросил на него взгляд — короткий, обескураживающе точный. — «Не привязывайся к ним», — сказал он негромко, лениво, но в голосе звякнул металл, — «часть из них умрёт на первой охоте». Мир вздрогнул. Он ещё держал в пальцах прилипшую шерстинку. Подумал… о добром, смешном псе, лизнувшем ему запястье. — «Но они такие маленькие», — выдохнул он. — «Сколько им… месяц? Два»? Он не ожидал ответа. Просто проговорил вслух то, что болело. Арон отложил ветку. Не смотрел на него — глядел куда-то в толпу, будто прикидывал, кто из детей вырастет воинами, кто уйдёт в охотники, кто не доживёт до зрелости. — «Им по двенадцать лет», — сказал он ровно. Мир застыл. Взгляд его ещё был на щенках — один в тот момент повалился на спину, задорно трепыхая лапами в воздухе, а девочка рассмеялась и чмокнула его в мокрый нос. Но звук исчез. Остался только гул внутри. Это было не про собак. Он медленно обернулся к Арону. Но тот молчал. Всё тем же спокойствием дикой природы наблюдал за племенем. Мир вдруг остро ощутил — Арон это не человек в шкуре зверя. Это зверь, который научился говорить. И он предупреждал не про щенков. Он говорил о детях. О том, что их тоже могут натаскать. Отобрать ласку. Сделать злыми и бросить в первую охоту, как мясо. Мир сжал колени ладонями. Что-то в груди холодило. — «Это не правильно», — прошептал он, едва слышно. Арон медленно повернул к нему голову. Его глаза были спокойны. Неподвижны, как небо перед бурей. — «Это жизнь», — ответил он. — «Или ты её проживёшь, или она съест тебя». Мир отвернулся, чтобы не показать, как на лице отразилась боль и тоска по-другому миру, по дому. Где дети проживают совсем другую жизнь.