Ради мира...

Мир уже привык просыпаться рано — вместе с охотником. Внутренние часы подстроились под здешний ритм: солнце заходит — спать, рассвет — пора начинать день. Арон бесшумно собирался, движения были точны, как у зверя, привыкшего жить в постоянной готовности. Туго затянутый пояс, нож на бедре, копьё за спиной. Всё к нему липло — будто часть тела. Мир сидел, даже не шевельнувшись, словно часть утреннего мрака. Ему просто хотелось проверить одну вещь. И да — Арон обернулся, как будто почувствовал взгляд кожей. Всегда чувствовал, всегда доверял собственному инстинкту. Мир кивнул — коротко, едва заметно. Это заменяло «доброе утро». Он всё ещё продолжал говорить «спокойной ночи» — в темноте это было проще. Словно сказал в пустоту, в потолок, себе. Просто чтобы не забыть, что можно. Но по утрам… слова будто застревали. Перед этими спокойными, хищно-внимательными глазами «доброе утро» не срывалось с губ. Он не раз представлял, как бы это выглядело. Арон, наклонил голову, с лёгкой хмуростью в бровях, будто услышал непонятный звук. Потом — фырк. Не злился, просто не понимал смысла. Так было со «спасибо». Так было со «спокойной ночи». Всё, что раньше казалось простым и тёплым, здесь встречалось с глухим непониманием. — «На охоту»? — тихо спросил Мир. Молчание повисло. Арон не отвечал сразу, будто прислушивался не к словам, а к тому, как они прозвучали. — «Нужно расставить отряды и сменить ночные патрули», — наконец отозвался буднично. Мир кивнул. Пауза между ними снова вытянулась. — «Сделаешь ещё сладкое»? — его голос прорезал тишину, прозвучал небрежно, как будто мимоходом. Но глаза… глаза Арон отвёл в сторону. Мир замер. Охотник почти просил. По-своему. Не прямо, но достаточно, чтобы это почувствовалось кожей. Брови нахмурил, будто хотел сказать, как всегда — констатацию — сделаешь. А получилось с вопросом. — «Д-да, только уже нет из чего… нужно много ягод», — Мир почесал щёку. Голос дрогнул — между радостью и тревогой. Он хотел сделать, хотел, чтобы попросили ещё. Арон кивнул. Резко, коротко. Потом — взгляд на дверь. Вероятно уходить пора, торопился. Не до рощи и не до сопровождения. — «Иди. Ошейник не снимай. К темноте — в дом». Голос ровный, но в нём была сталь. Взгляд — пронизывающий, будто ощупывал: не подведёт ли снова? Не сбежит? Мир кивнул быстро. Даже улыбнулся. Внутри что-то потеплело — ему доверяли. Пойдёт сам, не как зверь на поводке. Пусть ненадолго — но сам. Арон направился к двери. И Мир, сам не поняв зачем — может, на эмоциональном подъёме — бросил в спину: — «Ты вернёшься вечером»? Охотник остановился в дверях. Не обернулся сразу. — «Увидимся, наверное, утром. Ночью ты слишком крепко спишь». Мир вздрогнул. Значит, Арон возвращался — и смотрел? Знал, как он спит? Стало неловко. Вдруг опять разговаривал? Дёргался? Бежал во сне? Он вспомнил, как мать смеялась: «Ты даже спишь, как будто живёшь». А здесь — так устаёшь, что и сна не помнишь. Арон распахнул дверь. Потянуло утренним холодом, влажным и бодрым. — «А… эм… удачи. Будь аккуратнее», — вырвалось у Мира. Он тут же прикусил язык. Арон замер. Повернул голову через плечо. Взгляд — пристальный, удивлённый. — «Мне не нужна удача. Со мной — боги. И я сам». — Пауза. — «Но буду… аккуратен». — Сказал с паузой будто примерялся к этому слову и сделал одолжение, или разрешил себе быть осторожней. И ушёл. Мир смотрел ему вслед с растерянной, невольной улыбкой. Глупо. Тепло. Пальцы всё ещё чесались — не от тревоги, от желания. Сделать что-то хорошее, потому что попросили. Потому что это значило — нужен, ценили. Он бежал — почти радовался. Как ребёнок, которому поручили важное, настоящее дело. Солнечный полдень щекотал кожу, свободный шаг отдавался в рёбрах, небо распахивалось над головой — и внутри жила миссия. Тёплая, живая, сделать сладкое, сделать приятное. Внутри — редкая, крошечная гармония. Тишина, но не пустая — наполненная смыслом. Он снова чувствовал себя кем-то. В голове вертелась мысль, как удивить охотника. Сомнение — выгорит ли? — только подстёгивало. Такие эксперименты позволяли жить в этом теле, в этом мире. Запах — как дома. Вкус — почти как дома. Он сам — не дома, но почти. В роще задержался не надолго. Обтерся у речки, наскоро. Даже не ополоснулся как следует — боялся, что вместе с водой утечёт идея. Вдруг исчезнет, распадётся. А он хотел довести её до конца.

***

Котелок — низкий, широкий, напоминал сковороду из старой кухни. Страшноватый, чужой — но друго нет. Яйца — были. Молоко — немного подбродившее, но для этого даже лучше. Мука — местная, из корня маниоки. На вкус — почти та же. И главное — сахар. Белое золото, которое охотник ценит больше всего. Мир пытался сделать блины. Или хотя бы неуклюжие оладьи — по-своему. Взялся упрямо. Пачкал пальцы, ошибался. Блины рвались, прилипали, дым поднимался с края. Но в каждом — азарт и упорство. Компот. Блины с вареньем. Дом. — «Мир»? — голос сзади заставил вздрогнуть. Почти обжёгся, выронил ложку, дёрнулся — сердце ухнуло в живот. Он не услышал, как подошла. Радха стояла рядом, как-то неловко, виновато. Опустила голову, будто ожидала окрика. — «Радха»… — Мир выдохнул, улыбнулся. Освободил место рядом. Приглашающе, мягко. Она села, осторожно, почти прячась. Но глаза — смотрят, с интересом. — «Что ты делаешь»? — прошептала, тихо. — Блины, — он снова улыбнулся. Потом, поймав её непонимание, пояснил, — «Лепёшки. Только тонкие. Очень». Помолчал, потом добавил: — «Хочешь — попробуй. Покажу». Он подвинул миску, повернулся к очагу. Показывал, как выливает тесто, как следить за краем. Как подцепить — не слишком резко. Сам в это мгновение весь — в кончиках пальцев. Вдруг всё снова стало важным. И страшным — если не выйдет. Но вышло. Один — тонкий, ровный, румяный, с кружевной кромкой. Радха ахнула. Потом рассмеялась, склонив голову. Скоро она уже сама мешала тесто, аккуратно выливала, тихо фыркала над своим кривым блином. Смотрела по сторонам — и снова улыбалась. — «С тобой спокойно»… — прошептала вдруг. Тихо, как будто в тайне от самой себя. — «Наверное, поэтому он и»… — замялась. — «Он и расслаблен». — «Кто»? — Мир моргнул, не сразу понял. — «Первый охотник». — «Ар»… — имя едва не сорвалось. Он уже звал его так в мыслях. Он знал, как звучит это имя. Как ложится на язык. Он отвёл глаза, снова улыбнулся — неловко. Словно это — достижение. Что такой… такой человек — может чувствовать себя спокойно. Хоть иногда. — «Мир», — Радха посмотрела в сторону, но голос стал серьёзнее. Легче не было ни в нём, ни в её взгляде. — «Не принимай это как данность. Он не тот, кто просто так кормит и гладит. Они все — не такие». Она говорила медленно, тихо. — «Он ударит так же легко, как и погладит. А если ты привыкнешь к ласке — будет больнее». Мир замер, губы сжались в тонкую линию. Плечи сгорбились, в груди тоже всё съёжилось. Хотелось возразить — он… не бил. Только один раз. В самом начале. Кулак в лицо. Кровь, разбитая губа. Сухое — «ты вещь». И всё. С тех пор — ни разу. Только сдерживал. Злился — да. Швырял — да. Но не бил. По меркам этого мира — почти нежность. Что-то внутри похолодело. Он что, радуется? Радуется тому, что его не бьют? Внутреннее Я зашептало. Горько, чуждо: ты сгибаешься, подстраиваешься. Радость от похвалы. Страх от взгляда. Насилие — как норма. Держат, угрожают. А он всё время шепчет себе: другим хуже. Будто выдумал себе утешения. Цивилизованный мир — где свобода, где тело твоё — твоё. Он выветривался, незаметно день за днём. Блины один за другим. С вареньем. Сахар липнет к пальцам. Руки делают — мозг дрожит.