Ради мира...

Под утро, вымотанный, изученный бессонницей, Мир всё же заставил себя провалиться в сон — тяжёлый, чёрный, без снов. И проснулся, как выброшенный из темноты, — в ту же тишину, в тот же дом. Лицо жгло, кожа была натянутой, зудела и саднила. Он не сразу понял, от чего — потом вспомнил. Щёку дёрнуло — пересохшая корка треснула, отозвалась солью в ране. Арона не было. Слава всем мирам, не было… Мир не хотел ни его взгляда, ни голоса, ни запаха на одной с ним территории. Он не злился. Не обижался. Просто — будто рухнуло всё. И под обломками больше нечему было болеть. В голове всплыли слова Радхи от которых он не так давно отмахнулся: «Не привыкай. Они бьют больно.» Привык. К зверю, что носил одежду. К хищнику, что ел с ним за одним столом, — почти ручной, почти тёплый. А теперь — укусил, не в плоть, а в то, что было уязвимее. Что-то тонко пискнуло в голове: «Но ведь спас же…» Мир отогнал мысль, как назойливого комара. Нет. Нельзя. Не сейчас, не прощать, не благодарить. Не позволять себе искать в этом тепло. Он спасал не тебя — он спас то, что считал своим. Собственность. Щенка. Потому что так устроен этот мир. Кровь за кровь. И неважно, что ты сделал хорошее или плохое — важна цена. Судят всех. Всех, кто осмелился быть не как все. Он вспоминал выражение лица Арона. Будто говорил: «Смотри, молчи. Живи по здешним правилам, не вмешивайся. Я за тебя в ответе — но ты не за кого». А зачем тогда вообще жить? Если слабого нельзя защитить. Если каждое доброе движение должно быть выкуплено болью. Если всё, что делает человеком, — преступление в этом мире. Он хотел тогда — спросить, бросить в лицо: «А ты? За что ты живёшь?» Но не стал, потому что выгорел. Потому что устал греть этот камень — пытаться зажечь хоть искру. Верить, что там, под кожей, есть человек, а не зверь, что просто дрессирован. Он был всего лишь вещью. Вещью, что ошиблась, подумала, что может говорить, влиять, заботиться. А Арон заботился не потому что чувствовал, а потому что должен. Потому что его, потому что так надо. И разочарование было больше в себе. Куда полез? Чего хотел? Мир — не человек. Мир — объект. Вещь. Значит, вещь. И вдруг стало легче, будто выключили ненужное. Боль, страх, сомнение, обиду — всё лишнее. Он встал. Умылся из миски — вода быстро окрасилась в розоватое. Криво усмехнулся — ну и пусть, всё равно. Подошёл к аптечке, достал мазь, антисептик. Проглотил таблетку — механично, как запчасть в двигатель. Обработал лицо, не морщась. Вещь должна быть исправной. Тело — есть. Разум — работает. Можно жить. Или, по крайней мере, функционировать.

***

Мир машинально ополоснул мясо в деревянной миске. Ни мыслей, ни вкуса — чисто, пресно, по инструкции. Насадил мясо на вертел и поставил над углями. Всё, как здесь принято: без пряностей, без душистой зелени, без следа себя в этом. Просто шмат мяса и просто жар. Еда — для выживания, не для удовольствия. Он не ждал, когда прожарится до конца — выждал нужное, достал. Расставил всё на столе, самому не хотелось ни куска. Во рту пересохло, тянуло только к воде. Прибрался в доме: разложил, убрал, сложил. Добыча готова. Функция выполнена. Мир вернулся на своё место. Тело не просило сна. Не было ни голода, ни желания. Попробовал читать — строки расползались. Глаза скользили по словам, не цепляясь, как пальцы по льду. Когда к обеду вернулся Арон, он выглядел так, будто ночь охотилась за ним, а не он за ней. Загнанный, пыльный, усталый. Тени под глазами вписались в лицо, как врезанные шрамы. Он скользнул взглядом на Мира, а он не отворачивался. Смотрел прямо, без напряжения, буднично, как на прохожего. Арон замер на полпути. Склонил голову — почти по-звериному. Словно принюхивался к воздуху между ними. Взгляд бегал по лицу, по плечам, по горлу, что-то выискал. Мотнул головой, будто отгоняя мошек, и подошёл к столу. Резко замер, рука зависла над миской, не двигаясь. — «Это что»? — спросил. Голос дрогнул, не грубый, не колкий — удивлённый. Будто перед ним не еда, а ловушка. — «Дичь, что ты принёс», — ответил Мир просто. Без окраски, без скрытых нот. Голос был плоским, как камень. Ни страха, ни попытки угодить. Арон обернулся через плечо. Прищурился, но промолчал. Потом схватил рёбрышко, вонзился зубами. Жёсткое, сухое, такое, как готовят на «пирах» в племени. Без специй, без привычного гарнира — просто мясо. Лицо скривилось, будто проглотил песок, но он ел механически. — «Я к речке», — выдохнул вдруг, сипло, отшвыривая в миску голую кость. Мир поднял глаза. Обвёл его взглядом. Грязный, потный, с запахом охоты, крови и сырого меха. — «Хочешь»? — добавил тише. Словно не знал, стоит ли вообще спрашивать. Мир чуть качнул головой. — «Нет». Арон застыл ненадолго. Взгляд скользнул по нему снова, уже с оттенком. Отказ пробовал на вкус, поморщился. Брови сдвинулись, губы на мгновение сжались. — «Как знаешь», — отрезал, уже резко. Повернулся и вышел, дверь клацнула за спиной. И Мир смог выдохнуть спокойно, словно сгусток напряжения, покинул дом. Он лежал, уткнувшись лицом в свою шкуру. Мягкий мех щекотал под щекой, тёплый, пахнущий пылью и чуть сыростью — как всё в этом доме, в этой глуши. Он не двигался, только глаза, медленно, вяло, скользили по стене, разглядывая трещины. Снаружи шёл обычный день. Жизнь — далёкая, будто за стеклом. Кто-то окликнул кого-то громко, с протяжным смехом. Раздался стук вёдер, заяла собака — настойчивая, визгливая. Мир скривился. Он не хотел слышать, не хотел знать. Но слова и звуки всё равно вползали в уши, как занозы. Лай снова, более тонкий, пискливый. Он моргнул. Щенок. Может тот самый. Мир с трудом шевельнулся, лицо чуть поморщилось от стянувшейся кожи. Он поймал себя на мысли: интересно, жив ли он? Или всё напрасно — его глупая попытка помочь, спасти. Может, в ту же ночь, вождь велел забрать и прибить назло. Просто потому что зол, потому что мог. Пустота под ребром шевельнулась. Отчётливо, тягуче. Бесполезно всё, что он делает. Всё добро — как звук, что снаружи — мимо. Мир зарывался в шкуру глубже.

***

Арон вернулся к вечеру, в руках миска ягод, которую он со звоном поставил на стол. Мир вздрогнул от резкого звука и поднял глаза на охотника. Тот выглядил уже менее раздражённо— спокойный, немного отстранённый. Чистый, свежий, сытый — что ещё животному надо. Взгляд скользил по комнате: еда, стены на месте, зверёныш на месте. Мир снова опустил взгляд в книжку. Пол дня пытался начать читать Маленького принца. Шло тяжело, со скрипом — одну и ту же строчку приходилосьперечитывать множество раз, чтобы сознание наконец уловило смысл. — «Принёс ягод», — голос Арона звучал с другого конца хижины. Глухой, но без напряжения, будто просто проговаривал факт — что солнце село. — Я вижу, — тихо отозвался Мир, не отрывая взгляда от книги. Страница чуть дрожит в пальцах — не от страха, а от напряжённого желания остаться в себе, не выходить наружу. Сбоку раздался резкий, протяжный выдох. Не усталость, не злость — скорее раздражение, с примесью чего-то ещё неопределённого. — «Сделаешь снова варене»? — Арон говорит чуть громче, почти неуклюже. В голосе ощутимо: хочет, но прощупывает почву. Мир медленно перевепнул страницу, но взгляд не идёт за ней. — «Это приказ»? — спрашивает не глядя. Осторожно, голос ровный, слишком ровный. Тишина длинная. Арон будто подбирал ответ. — «Если — нет? Ответы будут разные». — равнодушно швырнул Арон, даже не глядя на него, просто вслушиваясь в тон голоса. — «Да», — выдыхнул Мир, сжимая пальцами страницы книг. Внутри всё дёрнулось, но не от страха. Будто он освождал себя от этого всего. — «Тогда ничего не нужно!», — резко рыкнул Арон и со стуком сдвинул миску к краю стола. Керамика скользнула, зацепила кувшин — тот качнулся и треснул. Тонкая паутинка пошла от края, потекла вода, впитываясь в стол. Хижина погрузилась в тишину, перебиваемую только рваным дыханием охотника и шелестом страниц. — «Ты ничего не ел», — наконец, замечает Арон чуть спокойнее, будто между делом, но голос не теряет нажима. Мир пошевелил плечами, едва заметно. — «Не голодный», — прошептал он. Без упрямства, без вызова — просто усталый констатирующий тон. Действительно не голоден. Еда не лезет, не вызывает никакого отклика внутри, как и всё остальное. Пару секунд тишины. Потом — резкий щелчок: — «Сядь и ешь», — срывается Арон. В голосе — рык, как удар. — «Это не просьба», — добавляет уже тише, но с жёсткостью, от которой по спине пробегает тонкая дрожь. Мир медленно встаёт. Не сопротивляется, не спорит — просто повинуется. Шаги в сторону стола глухие, тяжёлые, будто идут не ноги, а деревянные колодки. Под взглядом Арона — тяжёлым, цепким, сверлящим — он тянется к блюду. Берёт первый попавшийся кусок мяса. Жилистый, холодный, жёсткий. Откусывает, медленно жуёт. Мясо — никакое. Как резина, безвкусное — пустое. Он медленно пережёвывает, глотает, не чувствуя, что ел. — «Ты злишься», — вдруг говорит Арон. Голос негромкий, но с вибрацией, как у зверя, принюхавшегося к чужому следу. Он смотрит пристально, чуть склонив голову набок. Как пёс, изучающий своего, только что укушенного щенка. Мир моргает. — «Нет», — говорит он. Почти честно, он и правда не злится. На что? На кого? В нём нет сейчас даже этого. — «Тогда что ты делаешь»? — низко, хрипло, с подступающим рыком. Вопрос будто бы бессмысленный — как можно не знать? Мир поднял на него глаза и по взгляду понял, тот и правда не знал. В его системе координат: если накормлен, цел, не в цепях и не наказан — щенок должен быть доволен. А этот сидит, как поломанный. — «Ем», — коротко, без интонации, как отчёт. Словно он — не человек, а механизм, выполняющий команду. Арон усмехнулся криво. Даже не язвительно, а просто… в сторону. Кивнул медленно, будто принял его ответ. Молча встал, сдвинув лавку, которая со скрипом отъехала по полу. Прошёл через хижину — размашисто, тяжело. И не глядя уронил себя на лежанку. Есть не хотелось больше, Мир и сам встал и тихонько направился к сете и лёг на шкуру. Язык чуть не обронил привычное «спокойной ночи», но он резко прикусил это внутри. Слишком мягко, слишком… по-человечески. Здесь это было не нужно. Тишина вокруг будто жила — сжалась, пульсировала в темноте, он прикрыл глаза, желая провалиться в неё.

***

Мир проснулся на рассвете — будто вынырнул. Воздух был холодным, шерсть под щекой кололась. Он сразу понял — что-то не так. Открыл глаза — и вздрогнул: над ним застыл охотник. Уже собранный, натянутый, словно тетива, готовый к рывку. Тень от его плеча резала полумрак. Зачем он склонился? Что хотел? Мир чуть отодвинулся, внутренне сжавшись, как в первый раз — когда не знал ещё, что за человек этот дикарь. Когда каждый жест мог стать ударом. Арон поморщился, взгляд отвёл. Мир вопросительно, настороженно посмотрел вверх. — «Говорил», — коротко бросил тот, голос был сухим, но ниже обычного. — «Во сне». Он отпрянул, отступил. Мир почувствовал, как в нём всё съёжилось от стыда — как тогда, в начале, когда он боялся, что в бреду начнёт звать кого-то. Что скажет лишнего, оголится. Беспомощный и уязвимый. Он зажмурился на миг. — «Я ушёл…», — сказал Арон, и в голосе было что-то… выжидающее. Как будто он оставлял паузу, после себя. Мир повернул голову. — «Иди», — тихо, почти шёпотом. И отвернулся лицом к стене, чувствуя, как внутри всё опять становится глухим. На секунду показалось, что тот ждёт. Ждёт: «будь осторожен», «удачи»… Как Мир делал раньше. Когда ещё были слова, которые имели смысл. Но Арон всегда фыркал на такие глупости. Отмахивался, они ему не нужны. Тишина. Ни звука шагов, ни шороха. А затем резкий рывок в сторону двери. Походка быстрая, поспешная. Торопился, как всегда.