Ради мира...

Пол недели Мир жил в этом ритме — почти механически. Стало легче, говорили, что делать — делал. Приказывали идти — шёл. Его тень больше не задерживалась, не оглядывалась. Он был послушен, тих, почти незаметен. Но Арон, казалось, всё меньше это терпел. Молчал, смотрел мельком. Становился колючим, чаще уходил — то на патрули, то просто. Пропадал, возвращался поздно, с запахом чужой крови, усталости и сырой земли. Мир не спрашивал, не подходил, не искал взгляда. Он нашёл себе отдельный ритм. Приготовить — и отойти. Поставить еду — не глядя, не ждать, не следить, тронет или нет. Сам почти не ел — только ягоды, травы, зелёные плоды, на ощупь плотные, влажные, маслянистые. В целом утоляющие голод.

***

Арон пришёл, как всегда, тяжёлый, шумный. Дверь толкнул плечом мгновение стоял, пыхтя, и только потом скинул с себя охотничью сбрую. Металлический запах, кожа, соль — от него шло жаром. Взгляд зацепил еду, равнодушно, без любопытства, будто и не его еда вовсе. А потом — на Мира. Долго. Слишком. Повёл носом, как пёс. — «Мы идём к реке». — Голос с хрипотцой. Уже не спрашивает, утверждает. — «Скоро завоняешься, волчонок». Мир почти не моргнул. — «Хорошо», — тихо, просто, без лишних оттенков и отвернулся. На улице было прохладно. Тучи висели низко, глухо катился гром, но дождь не начинался. Воздух пах озоном, свежестью, запахом трав. Никакой гари и дыма, будто племя затаилось, пережидая не только бурю. До реки шли долго. Арон шёл первым, не оборачиваясь, шаг уверенный, как у зверя на следу. Ни слова, будто рядом никого не было. Мир тащился следом, стараясь не отставать и не шуметь. У берега — тишина. Только редкие крики птиц и глухое дыхание леса. Когда они подошли, дикие пернатые с шумом взвились с ветвей. Арон молча стянул накидку, охотничий пояс и оставшись обнажённым, зашёл в воду. Даже не оглянувшись. Только когда мокрая прядь упала на лоб, бросил через плечо: — «Ты пришёл на берегу постоять»? Мир молча мотнул головой, хотя ответа не требовалось. Неловко начал раздеваться, каждый раз будто заново учился делать это на чужих глазах. Хоть и привык — тело всё равно сжималось. Пальцы дрожали, кожа горела от взгляда, которого даже не было. Он прикрылся ладонью, вошёл в воду. Она оказалась холодной, не прогретой солнцем. Ветер хлестал по мокрой спине, цеплялся за бёдра, жал плечи. Он отвернулся, начал осторожно отмывать засохшую грязь. Кожа под ней казалась чужой. Грязь облепляла шею, локти, рёбра — за эти дни она стала как вторая оболочка. Даже комары не подлетали, только мошки жужжали вдалеке, предвещая, что скоро придут. И вдруг — прикосновение. Он вздрогнул. Горячие, шершавые ладони легли на плечи. Тяжёлые, уверенные. Арон. Тот подошёл почти вплотную, потянул за плечо, разворачивая его к себе спиной. Молча плеснул ледяной водой на затылок, потом рукой — широкой, загрубевшей — провёл по волосам. Грубо, но не больно. Пальцы вычещали слипшиеся пряди, и по шее стекала вода, смешанная с грязью. — «Я сам», — выдохнул Мир, не глядя. — «Сам ты мог четыре дня назад. Когда звал», — отрезал Арон. — «Теперь стой, пока вымою эту серую копну». Руки скользнули к шее, сомкнулись на ошейнике. Пальцы легли на грубую кожу, чуть сдавили — не до боли, но ощутимо. Мир замер, по позвоночнику прошёл дрожащий ток, от ключиц до поясницы. То ли страх, то ли просто слишком близко — сам не понял. Пальцы продолжили двигаться — ниже, по лопаткам, бережно, но целенаправленно, как будто вычищали из него копоть не только с кожи, но и изнутри. Он пытался не дышать, но с каждым движением тела становилось больше — слишком много ощущений, слишком живо. Они не были грубыми, эти руки. Но от этого становилось только хуже. Хотелось, чтобы исчезли, чтобы всё исчезло. Где-то в мозгу прозвучало сказанное: «Гладит так же легко, как бьёт.» Но Мир уже знал: Больше не будет по-настоящему больно, потому что он был готов. — «Волчонок, хватит скалиться уже», — прозвучало тихо у самого уха. Мир дёрнулся рефлекторно. Хотел отойти, спрятаться, но рука на плече не позволила. Пальцы продолжили своё. — «Я не скалюсь», — выдохнул он, не поворачивая головы. — «Скалишься. И наказываешь нас обоих». — Пауза. Рука двинулась по спине, ощупала напряжённую мышцу. — «Я сделал»… — Арон запнулся. Мир весь вытянулся в струнку. — «То, что нужно было, чтоб ты выжил». Слова легли тяжело, как мокрое покрывало на плечи. Мир разочарованно выдохнул, губы дрогнули. — «Ты ждёшь моего «спасибо»? — бросил через плечо. Тихо почти спокойно. — «Мне оно не нужно». — Пальцы сжались на ключице. — «Тогда что тебе нужно»? — резко, срываясь, Мир вырвался из хватки, шагнул в сторону, спиной напоровшись на прохладу воздуха. Кожа, оголённая и вымытая, заныла. Собственное сердце в первые за эти дни выскакивало из груди. Он чувствовал злость. Злость на охотника, за его аккуратные действия и эти ненужные слова. Злость на себя… Арон стоял, прищурившись. Руки в воздухе, будто всё ещё гладят кого-то, кого уже нет. — «Я знаю, что мне не нужно»! — рыкнул. Голос с хрипотцой, взъерошенный. — «Скулящий без конца щенок»! — «Тогда выгони»! — почти выкрикнул Мир. Он нащупал ошейник, дрожащими пальцами надавил на пряжку, но застёжка не поддавалась. Пальцы были влажными, ничего не слушалось. Но это и не понадобилось, Арон рванулся вперёд, с рыком. Схватил его руки, резко, болезненно отдёрнул от ошейника. Держал крепко. И смотрел в упор. Зло, долго. Дыхание рвалось из груди, почти касалось лица Мира. — «Не выводи, волчонок», — сказал тихо, слишком тихо, но в голосе был нож. — «А то ударишь»? — выдохнул Мир, губы дрогнули в кривой, почти жалкой усмешке. Щеки горели. В носу защекотало, в глазах — соль, жгучая. Арон отпустил его резко, словно обжёгся. Отшатнулся, сделал шаг назад, второй — не глядя. Повернулся. И пошёл к берегу. — «Домывайся». — Голос был глухим. — «И пойдём домой».

***

На следующее утро Мир проснулся от странного, непривычного запаха, тянущегося с улицы. Он осторожно приподнялся, подошёл к окну и замер, едва выглянув. Арон сидел у очага. Наклонившись, сосредоточенно резал овощи — неловко, слишком крупными, неаккуратными кусками. Пальцы грубо сжимали нож, будто он разрубает мясо, а не шинкует корнеплоды. Куски с глухим шлепком падали в кипящую, сероватую воду. Пар поднимался над котелком, пахло мясом — крепкий бульон, жирный. Мир медленно наклонил голову, прищурился. Он ещё не понял, что именно готовит охотник — то ли суп по его примеру, то ли рагу по-своему. Всё это выглядело… как-то неправильно. Как будто кто-то решил повторить привычное, не зная инструкции. Арон нахмурился, принюхался, взял ложку, осторожно попробовал. Лицо скривилось, он высунул кончик языка — обжёг. Фыркнул, поморщился, выплюнул почти незаметно в сторону. Мир вздрогнул, когда уголки губ непроизвольно дрогнулись в улыбке — это выглядело, как сцена из другого мира. Абсурдная, нелепая. Тем временем Арон нахмурился, потянулся к миске с солью. Мир удивлённо вскинул брови. Он знал — охотник не любил соль в отличаи от него. Не признавал её вкус. Всегда ел еду пресную, грубую, как и всё в нём самом. Это было… что-то новое. Арон коснулся пальцем соли, попробовал. Снова поморщился. Затем, тяжело выдохнув, взял щепотку — нет, горсть, и всыпал в кастрюлю. Мир аж вздрогнул, словно хрустнуло что-то у него на зубах от одного вида. Глаза округлились. Но Арон не остановился. Помедлив, будто решив, что хуже уже не будет, добавил ещё одну горсть. Мир беззвучно открыл рот. Всё. Блюдо было… похоронено. Арон больше не пробовал. Лишь помешал страшное варево, с шумом опустил крышку и выпрямился резко, будто услышал чей-то взгляд. Насторожился, обернулся. Мир едва успел присесть под окном, прижавшись спиной к стене. Сердце заколотилось, дыхание сбилось. Во дворе раздались тяжёлые шаги. Мир торопливо пополз обратно к своей лежанке. Успел лечь, прикрывшись, и затаился, прижав щеку к ткани. Дверь отворилась почти бесшумно. Арон вошёл, нёс казан в руках. Поставил его на стол, не издав ни слова. Из-под крышки тянуло мясным, с горьковатой пряной нотой. Пахло… почти вкусно. Живот у Мира жалобно сжался, заскрипел от предвкушения — и тут же сник. Он вспомнил соль. Это было несъедобно, он уже знал. Арон насыпал варево по мискам и замер. Мир замер, стараясь контролировать дыхание. Но брови у него подрагивали — так хотелось хоть на миг приподнять веки, подсмотреть, что он там делает. Мир держался. Почти. Раздалось короткое фырк. — «Ты носишься по дому, как стая волчат по джунглям. Только глухой бы не услышал», — буркнул Арон, с лёгкой насмешкой, но без злости. — «Иди ешь». Мир вздрогнул, будто его поймали — не за подглядыванием, а за чем-то более неловким, как будто он солгал, нарушил молчаливую договорённость. Поднял голову, волосы упали на лоб, щёки вспыхнули. Он медленно поднялся, подошёл ближе — будто входил в незнакомое пространство, где каждый шаг был на виду. Арон сидел не шелохнувшись, но было в нём что-то настороженное. Как в звере, затаившемся рядом с добычей. Взгляд цеплялся за движения, ловил, провожал каждый жест. Мир попытался сохранить лицо, сделал вид, будто удивлён — мол, не он следил через окно, не он считывал всё, как по учебнику. — «Это»… — начал и осёкся. Слово не подбиралось. Он моргнул, глядя на густую, парящую массу в миске. — «Сюп»? — отозвался Арон, с таким видом, будто кастрюля сама сюда пришла, без его ведома. Он будто не при чём, просто сидит рядом. — «Суп», — автоматически поправил Мир, спокойно, не в укор. — «Зачем ты это… готовил»? — «Ты не ешь мясо. И вообще ничего не ешь. Сдохнуть решил»? — буркнул Арон, повёл ложкой по поверхности супа. Но сам не ел, ждал. — «Ешь», — бросил коротко, почти отрывисто. Глаза спрятал. Мир опустил взгляд в свою миску, вдохнул. Ложка чуть дрожала. Он осторожно поднёс её ко рту, вдохнул — запах солоноватый, густой, тёплый. Вспомнилось детство: как мама с улыбкой пробовала его первые «шедевры», жмурясь. Он сделал глоток. Соль обожгла слизистую, попала прямо в ранку на внутренней стороне губы. Будто рот промыло морской водой. Мир с трудом удержался, чтобы не сморщиться, не выплюнуть. Мышцы лица предательски дёрнулись. Он медленно опустил ложку, выдохнул. Попробовал улыбнуться — криво, вяло. Повернул голову и наткнулся на взгляд. Прямой, светло-серый, цепкий. Арон не моргал, не отводил глаз, будто спрашивал без слов: «Ну?» Мир сглотнул, взгляд потупил. Хотел соврать: «Неплохо», или хотя бы «можно есть». Но язык не повернулся. — «Спасибо», — прошептал он, почти не слышно. И это было не про суп, а про попытку охотника подсроиться. Арон чуть приподнял бровь, но потом осклабился — коротко, но удовлетворено. Плечи расправились, в глазах вспыхнуло что-то довольное. Он взял свою ложку, поднёс к губам. Мир отвернулся — с трудом удержался, чтобы не зажмуриться. Следом послышался плевок, потом короткий, сиплый кашель. Он обернулся. Арон, скривившись, поставил миску на стол, уставился на казан, будто тот оскорбил его лично. — «Тебе точно нравится этот белый порошок»? — пробурчал он, косясь на банку с солью. Казалось, он бы с радостью вышвырнул её в окно. — «Да… Просто нужно чуть-чуть», — Мир показал пальцами — «щепотку, самую малость». Арон посмотрел на свою ладонь, вспоминая, вероятно, как хватал пригоршни. Щека дёрнулась. Он резко встал, подхватил казанок и молча вышел. Только дверь коротко скрипнула. …Мир остался один с миской и жалостью. Не к себе — к этому великану, что горбился над супом, как над жертвой. Захотел — сварил, пересолил, фыркнул, но не обиделся. Ни на соль, ни на отказ, ни на правду, которую всё равно прочёл по его лицу. Стук за дверью — не громкий, но тяжёлый. Вернулся быстро. В одной руке — уже опустевший казан. Уперся взглядом в пол, будто совещался с тенью, промолчал. Мир поднял голову. — «Выбросил»?.. — тихо, почти про себя. Арон прошёл мимо. Близко, горячее плечо задело воздух у щеки. Кивнул: — «Не собак же этим травить»… У Мира дёрнулись губы. Не успел сдержаться — короткий смешок, будто икнул. Тихий, как дыхание в темноте, он не смеялся давно. Арон дернулся ухом, как зверь на звук. — «Придётся мясо жрать», — проворчал, — «раз уж моё варево как вода из болота». Он говорил сердито, но взгляд — всё так же краем, будто между делом — ловил каждое движение Мира. И в нём уже не было раздражения. Только настороженная, неловкая… надежда? Мир выдохнул и встал, подняв казан. Металл был тёплым, пах дымом и солью. — «Пошли», — сказал он, не глядя. Позади — сдержанный, чуть каркающий звук. Не вопрос, но не согласие. Он обернулся через плечо: — «Суп. Готовить. Новый. Я… покажу, если хочешь». Слова будто тёрлись в горле, как ткань о свежую кожу. Но вышли. И он пошёл к двери, не оборачиваясь. Знал — тот идёт следом. Тихо, слегка шаркая.

***

Они стояли плечом к плечу у очага. Пространства между ними почти не оставалось. Тепло жарило в грудь, кожа на висках липла от жара, но отходить от костра не хотелось. Мир ловко перебирал коренья, срезая тёмные прожилки, и, не глядя, подавал нарезку влево — туда, где был Арон. — «Не так крупно», — поправил негромко. Собственный голос был спокоен, чуть надломлен. — «Ты же не дичь шинкуешь». Арон глухо фыркнул, но послушался. Крупные пальцы, непривычные к тонкой работе, неуверенно повторяли движения. Лезвие скрежетало по дереву. Мир молчал — не ругал, не спешил. — «Шум снимать надо», — кивнул он на мутную пену по краю котелка. Арон наклонился. Неуверенно зачерпнул ложкой — слишком резко, слишком глубоко, бульон плеснул, пролился на ладонь. Мир дёрнулся, без мысли. Схватил его руку — тёплую, грубую, упрямо расслабленную в его пальцах. Повернул ладонь, всматриваясь. Капля скатилась к запястью. — «Осторожно», — выдохнул. Задержал дыхание, вдруг осознав, как крепко держит. Арон не дёргался, только смотрел. Мир отпустил, будто обжёгся сам. Сердце билось негромко, но напряжённо. — «Вон, у краёв… пенка. Её снимать надо», — буркнул, уже глядя в доску, а не на него. Охотник, стоявший как загнанный зверь, вновь начал двигаться, ничего не говорил и не спорил. Мир отщипнул щепотку соли. — «Теперь вот это. Совсем чуть-чуть», — он поднял пальцы. Белые крупинки, почти невесомые. — «Я всегда столько сыпал. Ты просто не чувствовал». Арон недоверчиво посмотрел, нахмурился, будто щурился на опасность. Потом перевёл взгляд на котёл. — «Ну… сыпь», — ворчливо отозвался. Мир усмехнулся. Бросил соль в варево. Она разошлась едва заметно, как будто ничего и не изменилось. Но запах стал живее. Он скосил взгляд — и замер. Арон смотрел на него. Слегка склонив голову, как зверь, что чего-то добился. Не напряжённо, с какой-то тихой, неумелой… довольностью. Мир резко отвернулся, чувствую, помимо жара от котла, жар поднимающийся изнутри. И понятия не имел, что с этим делать.