Ради мира...

К ночи Мир уже лежал на своей привычной шкуре, в привычном доме, под привычным сквозняком из расщелины между досками. Но что-то в этом всём привычном было не так. Шерсть под спиной была слишком мягкой, пушистой. Воздух — как будто не душил, был лёгким. Всё казалось смещённым, сбившимся с курса, со стабильного ритма. Желудок медленно грело после горячего супа. Стенки, отказывающиеся весь день принимать пищу, будто неохотно отлипли, впуская жидкое тепло. Слабая дрожь отпускала мышцы. А в ушах впервые за долгое время не звенела тишина своей пустотой. Даже провал в темноту — больше не был за спасение. День был странный. Охотник — ещё страннее. Мир вспомнил шероховатые пальцы, коснувшиеся его плеч на речке. Вспомнил, как сам касался грубой кожи, когда они вместе готовили. Тепло от этого воспоминания не радовало, но и не злило. Он с шумом выдохнул сквозь зубы и в который раз перевернулся на другой бок. Место не находилось. В голове крутился вопрос — тот самый, который Арон бросил ему не так давно, хмуро склонив голову: «…тогда что ты делаешь?» И теперь Миру самому хотелось задать этот вопрос охотнику. Что ты делаешь, а? Зачем трогаешь? Зачем снова приучаешь? Ластишься, греешь — а потом? Чтобы было больнее, когда снова ударишь? Он вздрогнул, сжавшись. Ещё один рывок — и опять на другой бок. — «Волчонок… тебя клопы заели»? — раздалось лениво и тихо с лежанки. Мир вздрогнул и замер, будто застигнутый на месте преступления — на собственных мыслях о нём. На своей уязвимости. — «Н-нет», — выдохнул, притихший, неловко пытаясь улечься, застыть, исчезнуть. — «Тогда, что не спишь, крутишься»? — не ворчание, скорее что-то ленивое и немного тёплое. — «Выспался», — буркнул Мир, ногтём ноловко ковыряя трещену на стене. — «Тогда завтра идёшь со мной, раз волчонку активности не хватает», — спокойно произнёс Арон, будто сказал и закрыл тему. Мир напрягся. Идти с ним. С утра? Куда? На охоту? Он поморщился, по прежнему, в голове разграничивая принесённое охотником готовое, очищенное мясо, и живое зверьё бегающее по джунглям. Поёжился от воспоминаний о холодном утреннем воздухе, о мокрых ветках бьющих по лицу. От охотничьего схрона и звучащего в ушах: «что поймаешь — то и съешь». Он вздрогнул, проглотил горечь, язык прилип к нёбу. — «На охоту»?.. — выдавил он осторожно, слишком тихо. — «Нет», — фыркнул Арон. — «Охотника из тебя всё равно не выйдет. Зачем дичь смешить». Мир насупился. — «Зато когда я рыбу приготовил, тебе не было смешно», — пробурчал, вспоминая, как Арон вычистил котелок до последней чешуйки. Раздалось короткое фырк. — «Не рычи. Спи. Завтра рано подниму». — «Куда»? — голос сорвался, но Арон уже молчал. Разговор окончен. Мир закатил глаза и отвернулся к стене. Невыносимый. Всё равно невыносимый и странный. Он почти уже провалился в сон, когда тишину будто прорезало. — «…ночи», — будто ветер шевельнул. Он вздрогнул, чуть приподнял голову. — «Что»? — едва слышно, переспросил Мир. С лежанки раздался резкий отрывистый выдох. — «Ночи. Спокойной», — уже рык, почти раздражённый, как будто это не тёплые слова на ночь — не пожелания, а приказ: вырубайся уже, волчонок. Мир застыл. Сердце глухо толкнуло в груди. Спокойной ночи… Это что, Арон сказал те самые слова? Те, над которыми сам же насмехался — нелепо, бесполезно, чуждо. Язык будто распух от неожиданности. Но он заставил себя выдавить: — «Ага»… С лежанки донеслось недовольное ворчание, охотник шевельнулся, скрипнула лежанка, будто тело на ней отвернулось. — «Спокойной ночи», — уже тише, почти несмело, будто впервые примеряя эти слова, прошептал Мир. Тело на другой лежанке застыло, не пошевелилось. И всё тишина. Будто зверь свернулся и мирно уснул. Внутри хоть и шевелилось неспокойствие — мысли о завтрашнем, как затяжной зуд под кожей, не давали полностью расслабиться. Но всё же где-то глубже оседало слабое, тёплое доверие. Надежда. Что охотник не потащит его туда, где придётся снова перешагивать через себя. Мир выдохнул и прикрыл глаза… Он заснул. Впервые за долгое время пришёл сон. Не бред, не обрывки чужих голосов, не мокрые стены хижины. А настоящий, как когда-то. Он был дома. Плотный воздух затишья. Каникулы. Будильник выключен, стрелки часов лениво крались к полудню. За окном — жаркое солнце, обжигавшее подоконник. Всё как он любил: заслуженное ничегонеделание между учёбой и экспедициями. Тело таяло в ласковой прохладе простыней. Не шкура, не солома — гладкий, чистый хлопок. Он потёрся щекой об подушку, смежил ресницы По телу прошлась дрожь, как мягкое касание ветерка, скользившего по плечу. Приятно. Он подался чуть навстречу ощущению, лениво, не до конца осознавая — спит ли. Словно тело было не в своей комнате, а где-то в лесу. И сейчас — чуть шероховатые ветви и листья задевают кожу. Не царапают, просто гладят. Пахнет тоже лесом. Мятой. Травами, древесной смолой. Он внюхался, будто это могло удержать сон дольше. Тело дышало полной грудью, тяжело, как после долгого бега, но без боли. Хотелось утонуть в этих касаниях, в запахе. Сквозь полудрёму — новое движение. Медленное, шероховатое скользнуло вдоль ключиц — горячее, чем ветер. Тёплое. Осязаемое. Сонный разум не сопротивлялся. Всё в нём отозвалось знакомо: этот запах, вес воздуха, даже это прикосновение — будто часть его. — «Вставай»… Голос — словно из другой комнаты, сквозь полудрёму. Мир зарычал в подушку, натянул одеяло на голову. — «Пять минут, мам»… — «Волчонок»… Внутри всё застыло. Слово будто сорвало чью-то маску — с хлопком, сдвинуло границы сна. Простынь под пальцами стала шероховатой, стены потекли, исчез подоконник, исчез свет. Остался только запах леса и воздух хижины. Тихий, хриплый, тёплый бас над самым ухом: — «Волчонок, сейчас окуну в миску с водой»… Голос с лёгкой насмешкой, тянущийся лениво, почти со смешинкой. Мир резко подорвался, шкура соскользнула с плеч. Лоб едва не столкнулся с чужим. Арон отпрянул, резко, но без злости — скорее по инерции. Сон отступил, оставив на языке сладкий привкус. Мир вспыхнул, он говорил. Говорил во сне. Кому? Как? Хотелось обратно — нырнуть под шкуру, спрятать лицо, спрятать уши, притвориться, что он ещё там, в тёплом, безопасном утре, где всё было просто. — «Собирайся. Скоро выходим», — ровно, как всегда, произнёс Арон. Но взгляд задержался. Протянулся чуть дольше, чем нужно. Потом медленно, начал пятиться к выходу. Мир кивнул, прокручивая в голове позор. Потянулся, размял плечи, спину. Шкура съехала с бедра, он резко дёрнул её обратно. Горячо и стыдно. Охотник у двери чуть фыркнул, будто услышал мысли. Развернулся. — «Жду на улице».