Ради мира...

Всю дорогу Мир шёл, не поднимая глаз. Смотрел себе под ноги, за каждый шаг цепляясь будто в тумане. Даже мельком не хотелось взглянуть на охотника — слишком жив был в теле тот сон. И собственный стон, вырвавшийся в темноте, когда «ветерок» коснулся кожи. Мир дёрнулся, мотнул головой, но лишь потерял равновесие — едва не спотыкнувшись об камень на дороге. — «Волчонок, ты всё никак не проснёшься»? — голос Арона сразу же, сбоку, чуть приглушённый, но внимательный. Шаг охотника замедлился, будто прислушивался. Мир не ответил, лишь буркнул что-то неразборчивое — между «проснулся» и «нормально», сам не разобрав, что именно. Арон не настаивал, просто пошёл дальше — прямо, уверенно, как всегда. Улицы ещё спали. Только молодые охотники, сонно вываливаясь из хижин, мрачно переговаривались, готовили оружие. Но стоило им заметить Арона — выпрямлялись, будто струны. Кивали с уважением. Охотник тоже отвечал так же коротко. Уходил взглядом дальше. А вот на Мира смотрели дольше. С любопытством, с прищуром. Куда это, в такую рань, ведут его — раба, заспанного с мутным взглядом? Мир и сам хотел бы знать. Деревня в утренней тишине казалась иной. Мягче, уютнее. Небольшие хижины с широкими тенями, крошечные дворы. Кое-где взрыхлённая земля, в зарослях которой зеленели листья огородных растений. Далеко за изгородью жевали траву коровы, слышалось хлюпанье воды из поилок. Запах сырой земли, молока, травы смешивался в привычный деревенский фон. Мир едва заметно вздохнул, когда они миновали арену. Слишком много крови было на ней — даже если её тщательно засыпали песком, запах оставался. Взгляд скользнул по песку. Слишком ровный, слишком свежий и снова алый. Он отвернулся, резко, будто мог стереть из памяти этот след. Теперь смотрел только вперёд. В спину Арону. Тот, как ни в чём не бывало, свернул в узкий проулок между домами. Мир запнулся, замер на полшага. Тут он ещё не бывал. Любопытство вспыхнуло, как искра — он приподнял голову, озираясь. Те же домики. Вытоптанные земляные тропинки, осыпанные мелким камнем. И в конце — сарай. Крупный, неровный, будто слепленный из всего, что попалось под руку. Ветки. Листья. Глина, потрескавшаяся от времени. Арон подошёл к нему без тени сомнения. Мир плёлся следом, морщась — воздух стал другим. Густым, резким. Пахло псиной и сырой шерстью. Он втянул носом — и понял. Псарня. Арон уже отодвигал тяжёлую дверцу, а Мир юркнул за ним. Внутри было темно, пахло густо и пряно — шерстью, молоком, землёй и железом цепей. Потолок низкий, стены сколочены неровно, сквозь щели проникал тусклый утренний свет. Щенки встрепенулись, кто-то взвизгнул, кто-то поднял голову с грязного, обгрызанного тряпья. Мир замер. В глаза бросились морды — разного окраса, ещё не страшные, больше пушистые, неуклюжие. Один подошёл первым — чёрный, с короткими лапами, потянулся, зевнул и подошёл, виляя хвостом. Мир опустился на корточки. Щенок ткнулся мордой в ладонь. Тёплый, живой нос. Потом — язык. Сухой, колючий, мокрый. Мир чуть дёрнулся, а потом протянул другую руку, тронул за ухо. Тот вздрогнул и убежал. — «Выбирай», — тихо сказал Арон. Он стоял у стены, не приближаясь, словно не хотел мешать. Мир чуть не поперхнулся воздухом и уставился на него. Тот смотрел не на него, а на щенков — лениво, будто прикидывая, из которого будет толк, кто пойдёт в охоту, кто в караульные. — «Что»? — растерянно переспросил Мир. Он всё ещё не до конца верил. Это… ему? Щенка? Или он что-то не понял? — «Щенка выбирай. Сегодня к полудню их отнимут от суки. Начнут учить, дрессировать. Сильные останутся в племени». Мир замер. Повернул голову к нему, словно боялся ответ заранее. — «А не сильные»? — спросил тише. — «Племя не прокормит всех», — буднично сказал Арон. — «Если толку не выйдет — пустят в расход. Выбирай», — повторил он ровно, будто напоминая, зачем пришли. Мир не ответил. Скользнул взглядом по кучке тёплых, подросших телец. Один с пятном на боку, другой — лохматый, третий косолапил, спотыкаясь на мягких лапах. Большие, крепкие, живые. Скоро хлебнут этот мир. Он перевёл взгляд на волчицу. Та спокойно вылизывала детёныша, не обращая на них внимания — как будто знала, что выбора у неё нет. Мир выдохнул. Глаза метались — и вдруг споткнулись о белый клубок в углу. Меньше других. Белый, будто припорошенный снегом. Не играл с остальными, не толкался в куче. Лежал в стороне, свернувшись в себе. Он подошёл. Присел на корточки и протянул руку. Коснулся шерсти. Тепло, мягко, пыльно. Щенок вздрогнул, завозился, поворачиваясь. Глаза — синие, как лёд. Как у хаски. Мать в нём угадывалась сразу. Но мелкий, слабоватый, и ещё… больной. Слипшиеся уголки век, блёклые ресницы. Мир узнал это сразу. Гной, наверное. Здесь вряд ли кто промывает глаза, здесь не возятся со слабыми. Он погладил его. Под шерстью бил жаркий, частый пульс. Щенок ткнулся в ладонь, понюхал, лизнул. Мир улыбнулся. Не обернувшись, тихо сказал: — «Этот». За спиной раздался шаг, тяжёлый выдох. — «Возьми другого», — проговорил Арон. Устало. Как человек, которому снова приходится объяснять простые вещи. — «Этот слабый». Мир чуть сжал пальцы в шерсти. Обернулся через плечо. — «Ты сказал — я могу выбрать», — тихо и твёрдо. — «Я выбрал». Арон моргнул раз ещё один. Будто переваривал, что он сказал. Молчал, губы сошлись в тонкую линию, глаза — серые, каменные. Потом он махнул рукой, просто махнул и отвернулся. — «Сам будешь кормить, учить. Выхаживать. Сдохнет — сам и закопаешь», — буркнул он и направился к двери. Мир уже осторожно поднимал щенка. Он был лёгким, хрупким, но жарким. Дышал часто, принюхивался к его накидке, дрожал. Мир поднёс его ближе к груди, прижал ладонью, словно оберегал от воздуха. — «Ты совсем не слабый», — шепнул он, улыбаясь. — «Просто… он вредный. Не слушай его». Щенок фыркнул, лизнул его запястье. Было щекотно. Немного грустно уносить его от матери, но… если не унести, к вечеру его, скорее всего, убьют. Просто и без сожаления. Мир криво усмехнулся, на глаза будто навалилось что-то горячее. Но на душе всё равно стало тепло. Он спас маленькую жизнь. Он выдохнул и чуть слышно сказал: — «Спа… Но Арон уже ушёл. Дверь хлопнула. — …сибо», — закончил Мир в пустоту. И улыбнулся. Теперь он не «никто». Теперь на нём — чья-то жизнь.