Ради мира...

За окном шумел ливень, в такт ветру выл и скулил щенок, забытый на дворе. Мир не мог уснуть, ворочаясь на шкуре, сжимая кулаки под подбородком. Сердце ныло — разрывалось. Хотелось выскочить под дождь, сесть рядом с Сахарком под худой навес сарая, прижать его к себе, дышать в его шерсть. Очередной тонкий скулёж — и Мир сам тихо всхлипнул, не в силах больше сдерживаться. Покосился на лежанку охотника. Тот, будто и не слышал ничего — лежал лицом к стене, дышал ровно. Тело даже не вздрагивало от жалобных звуков снаружи. Каменный, — пронеслось в голове, с глухой печалью. Мир натянул шкуру на голову, но даже под ней чувствовался сквозняк. Из щелей по полу тянуло сыростью и холодом. Он поёжился. На улице, наверное, ещё холоднее. Заснуть так и не получилось. Он медленно сел, зябко покачиваясь взад-вперёд, вслушиваясь в каждый писк — будто сердце скреблось по полу. И когда в дверь тихонько зацарапали когти, Мир сжался весь — и, собрав остатки сил, выдохнул в темноту: — «Можно»…? — «Нет», — сразу, сухо и бесстрастно. Будто Арон ждал этого вопроса. Мир насупился, сжал губы и замолчал. Но потом, молча, упрямо поднялся, сгрёб свою шкуру и пошёл к выходу. — «Куда»? — глухо, из-за спины. — «Если ему нельзя сюда, то я пойду туда», — так же глухо. Мир ускорил шаг, на случай, если сейчас прозвучит: «на место!» — «Ну иди», — коротко. Ровно. И — тишина. Он замер у порога, вглядываясь в темноту хижины. Лишь силуэт и неподвижная спина. Мир сжал зубы, завернулся плотнее в шкуру и выскочил наружу. В лицо тут же ударил ледяной ветер с дождём, злой, колючий. Сахарок сидел у двери, дрожал, весь мокрый, но, увидев его, оживился и завилял хвостом. Мир присел, поднял его на руки. Щенок был холодный, кожа — насквозь мокрая, шерсть сбилась в сосульки. Сам Мир тут же задрожал, но не отпустил. Он пошёл к сараю, нырнул внутрь и, тяжело дыша, опустился на соломенную подстилку, прижимая Сахарка к груди. Сверху — шкура. Вместе, под ней — стало чуть теплее. Дыхание щенка шло горячими рывками, почти хрипло, и Мир уткнулся в его мокрый бок, прижимаясь, как к печке. И здесь, в сырости и темноте, под тонкой крышей, было уютнее, чем в той хижине — в сухости и каменной тишине. Сон начал забирать. Холод отступал, дыхание тянуло ко сну. Что-то завозилось рядом, наверное, Сахарок разгрёб шкуру. Мир не обратил внимания — внешнее стёрлось, исчезло. Он летел. Легко, невесомо, как в детстве. Мама говорила: если летаешь во сне — значит, растёшь. Глупости, он летал много. А рост — 165 и ни сантиметром выше. Приземление было мягким. Тепло. Тело ткнулось в податливую поверхность, рядом — живое дыхание. Мир сонно шевельнулся, нащупал бок щенка — рядом, тёплый, пушистый. — «Спокойной ночи», — будто из-за стенки, то ли явь, то ли сон. — «Угум», — выдал он в ответ, уже проваливаясь глубже. Чувствуя горячее дыхание у себя на лице. Наверное Сахарок подлез…

***

Мир проснулся рано — от чего-то мокрого и шершавого на лице. Он поморщился и попытался отвернуться, но это что-то становилось только настойчивее. Открыл глаза. Первым делом взгляд напоролся на потолок хижины. Потом стены. Он резко сел, щенок, устроившийся у него на груди, соскользнул и с удивлённым тявком плюхнулся рядом. Он в доме. Щенок тоже. Мир судорожно огляделся — под ним лежала ещё одна шкура, мягкая, тёплая, незнакомая. Он отчётливо помнил — они заснули в сарае. Под его шкурой, вдвоём. Снаружи, под ливнем, но сейчас — внутри, в доме, на своём месте. Догадка вспыхнула в голове, но мысль не укладывалась. Он резко повернулся к лежанке охотника. Арона, как всегда по утрам, не было. Ушёл рано утром, на рассвете. Пусто. Голая деревянная лежанка без самого охотника и без его темно-серой шкуры… Дождь так и не унимался. Лил, будто намеренно, превращая двор в вязкое, хлюпающее болото. Щенок заскребся в дверь — Мир спохватился и поспешно открыл. Только сейчас понял: не подумал о нуждах Сахарка. Хорошо ещё, что щенок, похоже, был приучен терпеть и выходить на улицу. Арон с его звериным нюхом вряд ли обрадовался бы запаху лужи в доме. Сахарок, прижав уши, выскочил во двор, а Мир сразу же за ним — босиком, по сырой земле, к сараю. Подхватил миски, подстилку… Надо забрать всё. Может, это не разовая милость. Может, он и правда разрешит остаться. Им обоим в доме, навсегда. — В такую погоду и собаку жалко оставлять на улице… — тихо пробормотал Мир, вглядываясь в чёрное, хмурое небо. И осёкся. Слова больно щёлкнули внутри. Даже собаку… Он взглянул на калитку. Та была плотно закрыта. Во дворе никого. Арон всё ещё там — в лесу. Один в дождь. Мир поёжился. Почувствовал что-то… не то жалость, не то вину. Непривычное, вязкое ощущение: пока они с Сахарком нежились под двумя шкурами, кто-то тихо собирался утром, натягивал мокрую одежду и уходил в ледяной ливень. Щенок вернулся — весь мокрый, в грязи — и Мир поспешил за ним. Перехватил у самой лежанки и, ворча себе под нос, стал вытирать лапы. — Ходишь, будто не собака, а чудище болотное, — пробормотал, тихонько, вытирая грязь со своей щеки. Когда щенок отряхнулся, окатив его грязными каплями. Поставил миску, насыпал туда остатки супа, добавил мясо. — Сахарок. Кушать. Щенок тут же кинулся на запах, весело виляя хвостом. Мир слабо улыбнулся. Разложил на столе оставшуюся дичь, несколько запечённых картофелин. Жаль, погреть негде — выходить в такой дождь, разжигать костёр… дурь. Оставалось только ждать и надеяться, что дождь скоро кончится. И что Арон вернётся.