Ради мира...

Мир проснулся от того, что по нему нагло топтались, царапая кожу тёплыми коготками. Он моргнул, фокусируясь на смазанном свете, и увидел над собой Сахарка — тот стоял прямо на груди, наклонив морду набок, вглядывался ему в лицо. Увидев, что глаза открылись, щенок радостно заворочался, пытаясь крутиться на месте. Лапы соскальзывали, и он то и дело заваливался набок. Мир не сразу понял, где находится: не холодный пол, под спиной мягкое и пушистое, перед глазами — не привычная стенка, а другая сеть трещин. Осознание накрыло мгновенно и кровь прилила к лицу. Охотник… забрал его к себе. На свою лежанку. Прижимался. Спал за его спиной. Мир зажмурился, цепляясь за мысль, что, может, ночью он не делал привычных неловких вещей — не раскидывал руки, не обнимал, не бормотал что-то сонное. Но уверенности не было. Щёки обожгло сильнее, и он уткнулся носом в складку шкуры, как будто можно было спрятаться от собственных мыслей. Сбоку жалобно проскулили. Мир перевёл взгляд на Сахарка и только теперь заметил, что щенок топтался прямо по лежанке охотника. Вспышка тревоги полоснула по сознанию, Арон и так с трудом пустил собаку в дом, а теперь… на своё место? Мир быстро сел на лежанке и подняв щенка на руки, спустил на пол. Сахарок сразу рванул к двери, и Мир, уже смирившись, пошёл следом. Доски под босыми ступнями были чуть прохладными и влажными. Он распахнул дверь — и в лицо ударил сырой, но свежий воздух. Во дворе стоял полный погром: листья, оборванные ветки, валявшиеся миски. Дождь перешёл в мелкую морось, но ливневой тяжести уже не было — похоже, охотник был прав: к вечеру буря уйдёт. За забором стояла тягучая тишина. Даже птицы будто не торопились петь. Племя пряталось по домам, и всё вокруг казалось чужим, вымершим. Сахарок носился по двору, обнюхивая всё подряд, а Мир, перепрыгивая через лужи, подошёл к калитке. Открыл её ровно настолько, чтобы выглянуть, не дав щенку проскочить. И тут же столкнулся взглядом с чужим охотником, что проходил мимо. Рядом с ним шла крупная чёрная полуволчица — лапы выше колена, шерсть густая, мокрая. Сахарок тут же притих у ноги, только раз-другой тявкнул, не решаясь выскочить. Охотник прищурился, задержав на них взгляд, и губы его скривились. Сказал что-то себе под нос — Мир уловил лишь обрывок: «…беды от чужаков». Он отвёл глаза первым. Чужой прошёл мимо, и воздух, казалось, стал тяжелее. Время уже к обеду… скоро вернётся Арон.

***

Арон немного задерживался, и Мир стал ловить себя на том, что прислушивался к каждому звуку за калиткой. Дождь наконец прекратился, и он уже успел более-менее привести двор в порядок — теперь тот хотя бы не походил на декорацию для фильмов катастроф или постапокалипсиса. Сахарок был в восторге от самой мысли, что можно не сидеть в доме. За дни разбушевавшейся стихии в нём накопился нескончаемый поток энергии, и он носился по двору, как маленький белый смерч. Закончив с ветвями и листьями Мир еле поймал его, чтобы в очередной раз промыть глаза. Щенок уже не так активно упирался, но продолжал хрустеть зубами по его пальцам. Тёплое, упругое тельце ёрзало на руках, царапало лапами грудь сквозь тонкую ткань накидки. Скрипнула дверь калитки. Сахарок, как пружина, вывернулся из рук и помчался через двор, оставляя за собой россыпь мокрых следов. Арон вошёл, тяжело ступая по ещё влажной земле. Его взгляд скользнул по двору, задержался на щенке, мельтешащем у ног, и остановился на Мире, стоящем у порога. В этом взгляде что-то чуть сдвинулось, смягчилось, будто охотник оставил снаружи привычную броню и переступил в проверенное, безопасное пространство. В одной руке он держал тяжёлый котелок, от которого тянуло тёплым, пряным запахом, в другой — увесистый мешок. — «С возвращением», — неловко сказал Мир, — «ты сегодня дольше». Арон чуть задержался, будто внутри перекладывая слова на свой смысл, и осторожно кивнул. Остановился прямо напротив, так близко, что Мир почувствовал сырой запах его куртки, смешанный с чем-то диким и привычным. — «Большинство из племени столпилось у шатра с пищей, ждал», — отозвался он, чуть сухо, но уже без прежнего напряжения. Мир отступил, пропуская его, и ощутил, как влажный, прохладный воздух снаружи сменился плотным теплом дома. Сахарок пронёсся вихрем, с сопением ткнулся в мешок, что охотник держал в руках. Арон лениво отставил ногу, чтоб не наступить. Чуть склонил голову, наблюдая, как щенок лапами пытается забраться внутрь. Котелок глухо стукнулся о столешницу. Щенок повизгивая, лизал Арону руку и прыгал на ноги, оставляя грязные следы. Охотник лениво опустил ладонь, тяжёлой, но аккуратной рукой прижал щенка к полу — не грубо, а так, чтобы тот остался на месте. Сахарок замер, уши врозь, хвост мёл пол, и только глаза сверкали нетерпением. — «Сидеть», — бросил Арон, и щенок, не зная слова, но чувствуя тон, послушался. Охотник обошёл его и направился к своей лежанке. Капли дождя, ещё державшиеся на тёмных волосах Арона, скатились по шее и исчезли под кожаным воротником жилета. Он снял его неторопливо, с тем хищным спокойствием, что было в каждом его движении, и отряхнул капли прямо на пол. Мир отвёл взгляд. После ночи ему всё ещё было трудно смотреть на полуобнажённого охотника, не ощущая, как внутри стыдно горит кожа. Арон, насухо не вытирался, остался так, давая телу досохнуть. Мир невольно сжал губы, досадуя на самого себя за странную редакцию. — «Дома всё тихо»? — спросил охотник, будто невзначай. Мир вздрогнул от самого факта вопроса и поспешно кивнул. Арон удовлетворённо сел за стол. — «Всё в порядке»? — тихо выдохнул Мир. Охотник поморщился и неопределённо повёл плечом. — «В племени не спокойно. Шаманка говорит, завтра будем жечь два костра. Ребёнок вряд ли переживёт ночь», — произнёс он так же, как говорил бы о перемене ветра. Мир уставился в миску, чувствуя, как пропал аппетит. Руки сами сжались в кулаки, совесть колотила внутри, заглушая страх. Можно попробовать. Или нет… Ведь для племени этот ребёнок уже был мёртв. Но ведь их знания устарели, их лечение ограничено. Попытка была бы не ради племени, не ради признания — ради жизни. Он глубоко вдохнул, решаясь. Будто прыгнул в ледяной омут: — «Я хочу помочь». Арон даже не поднял головы: — «С чем, кострами»? — «Ребёнку». Пальцы, перебирающие кусок дичи, остановились. Арон резко выдохнул, нахмурился — не раздражённо, но тяжело, будто не хотел это слышать. — «Племя не примет твоей помощи и чужого врачевания», — констатировал он. Мир замялся. Просить у него было непривычно: — «Можешь… спросить его родителей? Либо помощь чужака, либо их ребёнок на костре». Слова вышли жёстче, чем он ожидал, и внутри сжалось от собственной грубости. Арон повернул голову, пристально вглядываясь в его лицо. Будто ищет уверенность, не только на словах. Взгляд стал тяжёлым, и только спустя пару секунд он кивнул: — «Я поговорю. Но не жди слишком многого». Мир кивнул, сжимая зубы. Внутри, тихо, почти беззвучно, зрела ненависть к этому миру — с его нелепыми законами и глупыми предрассудками. Единственная нить надежды — родительская любовь, даже здесь, даже в этом диком, изломанном месте. Пусть она живёт на уровне примитивного инстинкта, но должна существовать. Ведь даже хищники в африканской саванне выходили на контакт с людьми ради своих детёнышей. Перед глазами промелькнуло воспоминание из прежней жизни. В одной из экспедиций по Африке к их пикапу подошла львица — тяжелая, массивная, но осторожная. Она кружилась вокруг машины, царапая лапой колесо, призывая к себе. Водитель остался в кабине, а они с отцом последовали за ней в заросли. Под заваленным деревом лежал львёнок. Самка не отступала, оставалась рядом, оберегая детёныша, терпеливо принимая помощь чужаков. Позже она окинула их взглядом — смесь благодарности и молчаливого признания. И ушла вместе с остальными львятами, оставив в воздухе запах дикой природы и доверия. Это был зверь — дикое, необузданное существо. А здесь — люди. Пусть лишённые привычной человечности, что-то в них было жестоким и суровым, но в то же время — не полностью бездушным. Это не первобытные дикари. Здесь была Радха — с её мягкостью и искренней благодарностью. Здесь жил Арон — охотник, который мог учиться, впитывать что-то человеческое, тёплое и доброе. Значит, даже в этих джунглях, в этом племени, жизнь не потеряна.

***

Арон доел, отодвинул миску и поднялся из-за стола. Сухая накидка мягко скользнула по плечам, хрустнула грубая ткань, пахнущая дымом. Он направился к выходу. Мир всполошился — сердце дернулось, ноги сами пошли следом. — «Ты снова уходишь»? — тихо, почти не дыша. Арон остановился на пороге, обернулся через плечо. В глазах — прищур, тень раздражения. — «Ты разве не просил, чтоб я поговорил»? — голос резанул, и Мир тут же опустил взгляд. Глупо… не подумал, что охотник двинется так скоро. — «Чего ждать»? — продолжил он сухо. — «Пока не над кем будет врачевать? Жди. Скоро вернусь». Последние слова прозвучали мягче. Дверь закрылась, оставив после себя запах дождя и влаги. Мир остался стоять посреди комнаты, нервно переступая с ноги на ногу. Потом будто спохватился и метнулся к аптечке. Доставал всё, что мог пригодиться: маленькие мутные склянки с настоями, туго свёрнутые бинты, стирильно запакованную иглу, тонкий моток крепкой нити. Разложил на столе, на все случаи. Он не знал, чего именно ждать: сломанных костей? Глубоких рваных ран? Руки дрожали, норовя уронить стекло. Он боялся двух вещей сразу: что Арон вернётся и скажет — родители отказались, и что вернётся с противоположным — согласились. Он никогда не лечил тяжело раненых. И тем более — ребёнка. Не хирург, не врач. Только умелый в полевых мелочах, в перевязках, в чистке ран. Теперь же, глядя на ряд стеклянных пузырьков и иглу, он ощущал, как поднимается тошнота. Пальцы сжимали бинт до хруста, словно ткань могла дать ему уверенность, которой не было.

***

Мир чуть не опрокинул пузырёк, когда за спиной тихо скрипнула дверь. Рефлекторно метнул взгляд на вернувшегося охотника, цепляясь за каждую черту бесстрастного лица, словно мог выудить ответ ещё до слов. В горле пересохло так, что сглотнул с трудом — и звук собственного глотка прозвучал почти неприлично громко. Арон подошёл ближе, остановился у стола. Его взгляд скользнул по разложенным склянкам, иглам, бинтам — без выражения, но с чем-то настороженным. Брови сошлись на переносице, пальцы осторожно потыкали по крышкам флаконов и тюбикам, словно проверяя, не прячется ли в них колдовство. Морщась, он покачал головой и отступил на шаг. Мир переминался с пятки на носок, будто пытался разогнать кровь, и не сводил с него глаз. — «Ну как»? — тихо выдавил он, чувствуя, как в груди становится тесно. Арон выдохнул, и в лице его потяжелело что-то глухое. — «Отказались»? — спросил Мир уже шёпотом. — «Нет», — коротко бросил охотник, отводя взгляд. Слово не сразу уложилось в голове. «Нет»… значит, согласились. Лёгкий, хрупкий огонёк радости вспыхнул в груди — вера в человеческое вдруг нашла подтверждение. Но в тот же миг внутри всё натянулось в один сплошной нерв. — «Собирай, что нужно. Отведу к знахарям и ребёнку». Мир хотел выдохнуть, но прикусил язык. Уже сейчас? Времени не было. Теперь всё зависело от него. Только от него. Один. Ответственный. Он сглотнул и принялся быстро убирать лекарства в чемоданчик. Пальцы предательски дрожали, стекло звенело о стекло, флаконы скользили в руках, как мокрые. Мир сжал зубы, пытаясь усмирить тремор, но в висках всё равно стучало, а сердце било так, будто гнал его в бой. Вдруг в спину упёрлось что-то горячее, и он почувствовал вес — уверенный, спокойный, слишком близкий. Его руки тут же оказались зажаты в жёсткой, стальной хватке. Пальцы Арона сомкнулись так крепко, что кожа чуть натянулась, но в этом не было боли — только непререкаемая остановка. Мир застыл с пустыми ладонями, не в силах ни опустить их, ни продолжить. Горячее дыхание охотника коснулось шеи, и от этого сердце ещё сильнее забилось в горле. — «Что трясёшься, волчонок»? — тихо, почти в самое ухо. Мир скосил взгляд, но тут же отвёл его — Арон смотрел на дрожащие пальцы так, будто видел в них не слабость, а что-то, требующее поправки. Хотелось выдернуть руки, спрятать их, засунуть в карманы, исчезнуть. Он сглотнул, чувствуя, как собственная шея покрывается мурашками. — «Боюсь, что не получится… Я не лекарь, не знахарь. Никогда… не делал этого. Боюсь, что дал его родителям надежду… а вдруг… не смогу. Шанс есть, но я… не уверен». Слова вылетали сбивчиво, он смотрел в стену, будто за спиной не стоял охотник и его руки не держала железная хватка. — «Знаешь, чем я занимаюсь каждый день, волчонок»? — прозвучало спокойно, почти ровно, но близость голоса пробрала до костей. Мир молчал. Понимал — это не вопрос, на который ждут ответа. — «Каждый день я имею дело с юнцами. С теми, кто уже стал охотником, и с теми, кто только взял оружие. Моя задача — показать, научить, дать им шанс». «Последний раз я водил на охоту дитёнышей. Один решил, что всё умеет. Пока не оказался на бивнях кабана. Ему распороли брюхо. Он кричал, рвал горло от боли. Знаешь, что я сделал»? Мир почувствовал, как дрожь пробегает по позвоночнику, до самых пят. — «Я быстро перерезал ему горло», — сказал Арон сухо, без единой эмоции. Мир похолодел изнутри, будто под рёбра легла глыба льда. — «Мои руки не дрожали. Каждый день я даю шанс выжить. Слушать или нет — их дело. Если они умирают, я всё равно знаю: сделал правильно, дал всё, что мог. Воспользуются или нет выбор каждого и воля богов. Руки не дрожат, когда поступаешь правильно. Прекрати». Хватка на его пальцах усилилась, почти болезненно, и Мир выдохнул, пытаясь впитать в себя ту уверенность, которой сам не имел.

***

Мир шёл по улице с небольшим чемоданчиком и всё больше ощущал себя не приглашённым врачом, а человеком, которого вызвали «по нужде» — но без тепла и благодарности. Разница была ощутима: настоящего врача ждали, надеялись на помощь, а на нём с каждой улочкой оседали чужие взгляды — настороженные, вымеряющие, липкие. Одни скользили по нему и чемодану с осуждением, другие — с опаской, у немногих в глазах блеснуло голое любопытство. Арон, шедший впереди, не обращал на это ни малейшего внимания. Прямой, ровный шаг, тяжёлая, непоколебимая осанка — как будто он был не человеком, а глыбой камня, и ветер мнений обтекал его. Внезапно он остановился — резко, так что Мир чуть не врезался в него. Перед ними открылся небольшой, отгороженный забором двор. Несколько низких хижин теснились по краям, а в центре раскинулся большой шатёр, откуда тянуло запахом трав и дыма. Мир вопросительно посмотрел на Арона. — «Дальше я не могу,» — отозвался тот, взглядом упершись в глубину двора. Мир застыл, следя за его глазами, и только теперь понял, что значит эта фраза: дальше он пойдёт один. Без тяжёлой, ворчливой, но всё же надёжной спины охотника. Чужое место, чужие люди — и ни одного знакомого лица. — «Почему»? — тихо спросил он, стараясь, чтобы голос не прозвучал слишком растерянно. Арон выдохнул, покосился на него с усталой тенью во взгляде — будто напомнил себе, что Мир всё ещё чужак, что для него этот мир до сих пор чужой и непонятный. — «Это территория женщин. Здесь они готовят, лечат, разговаривают с богами. Мужчинам племени сюда дороги нет. Только раненым… или тем, кто идёт навстречу с предками». — А… — неловко начал Мир, но не успел договорить. — «Для тебя сделали исключение», — спокойно перебил Арон. — «Ты не мужчина племени». Мир нахмурился и отвёл взгляд. Слова прозвучали ровно, но во взгляде охотника мелькнула чуть иная формулировка. Здесь его вряд ли считали вообще мужчиной. Возможно, и человеком — тоже не до конца. — «Мне идти»? — он оглянулся на двор, взгляд нырял от хижины к хижине, не зная, в какую его позовут. — «Нет. За тобой скоро придут», — ровно сказал Арон, оставаясь у входа, словно часовой, готовый передать его из рук в руки. Мир кивнул и позволил взгляду блуждать по двору. Один из домов бросался в глаза сразу. Он был увешан пучками высушенной зелени, странными деревянными фигурками с лицами без глаз, а прямо у входа стоял массивный тотем, чьи узоры будто шевелились в тени. Стены до самой крыши были исцарапаны резными символами. Древесина за годы пустила сок в трещины, и в местах выбоин проступил грязно-оранжевый, почти красный цвет — как запёкшаяся кровь. Казалось, этот дом впитал в себя правила и запреты этого мира, написанные кровью тех, кто осмеливался их нарушать. Мир невольно вспомнил шаманку. Её лицо — жёсткое, с бездонно-чёрными глазами, в которых легко было утонуть и не вернуться. От этого воспоминания по коже пробежал холодок. Оставалось надеяться, что работать придётся не при ней. Мир переминался с ноги на ногу. Чем дольше они молчали, тем сильнее накатывала дрожь — в груди поднимался тихий, липкий страх: зачем… зачем ты сюда пришёл? Разум тут же гасил этот шёпот, но остатки тревоги царапали изнутри. Он тяжело выдохнул — к ним явно не спешили. Мир повернулся к Арону, пытаясь заглушить напряжение разговором: — «Знаешь, у нас почти во всех культурах мужчина считается проводником от мирского к богам. А женщина считается более подвластной греху», — сказал он вполголоса, словно боялся, что слова прозвучат глупо. Арон перевёл на него взгляд, чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к звуку, а к самому смыслу. Лоб прорезала глубокая складка, взгляд стал тяжелее. Потом он коротко покачал головой, словно услышанное не укладывалось в его картину мира. — «Какая»… — хотел видимо выплюнуть что-то резкое, но пролмолчал. Наконец выдохнул и продолжил. — «Ваш мир странный. Не поддаётся логике». Мир чуть криво усмехнулся — вот уж кому говорить о странном мире. — «Почему странно»? — спросил он, и в голосе зазвенел осторожный интерес. Арон поднял подбородок, взгляд стал твёрже: — «Потому что это удел женщин. Мужчина живёт землёй и кровью — он воин, добытчик, защитник». Он сделал короткий жест рукой, будто очерчивая круг земли под ногами. — «Женщина — о небесном. Она подвластна эмоции, чует тоньше. Женщина ближе к богам: через неё они даруют жизнь. С ней они и говорят». Он чуть наклонился вперёд, почти не заметно, но Мир уловил это движение, как и тепло его дыхания. — «Удел мужчины — забирать, а женщины — дарить», — сказал Арон негромко, но с такой уверенностью, будто речь шла о законе природы. — «Мне больше нравится дарить», — задумчиво сказал Мир, а потом вдруг осёкся и вспыхнул, поймав ироничный взгляд охотника. — «Я не о детях». — «А, я уж подумал, что чего-то не знаю о людях, свалившихся с неба», — Арон едва заметно приподнял бровь. Мир отвёл взгляд, чувствуя, как внутри стягивает неловкость. Ну и глупость ляпнул… Он шумно выдохнул. — «Я о другом. О тепле, культуре, быте… Понимаешь»? — спросил он почти без надежды, пытаясь во взгляде мужчины найти хоть тень понимания. Арон смотрел на него чуть иронично, с едва заметной снисходительной улыбкой. — «В вашем мире у всех настолько перепутаны роли? Или ты такой… один»? — вдруг спросил он, и в спокойном тоне проскользнула пытливость. Мир неловко откашлялся. — «У нас ролей почти нет. Их называют пережитками прошлого. И… сексизмом». Арон нахмурился на незнакомое слово, но общий смысл уловил. Покачал головой с видом человека, которому только что рассказали о каком-то нелепом первобытном обряде. — «Каждый должен быть на своём месте. Женщина не пойдёт на охоту, как бы ей ни хотелось играть роль мужчины. Она заведомо слабее… даже самого хилого мужчины. Есть исключения, разве что, когда в ней отсутствует женское начало…». Мир пожал плечами. — «У нас не охотятся. И каждый выбирает своё дело по душе». Арон коротко фыркнул и махнул рукой. — «Не удивительно тогда, что ты такой»… — «Какой»? — отозвался Мир слишком быстро, почти эхом. Охотник на миг замолчал. По лицу скользнули слова, которых он так и не произнёс: слабый… беспомощный… нелепый. Вместо этого он медленно выдохнул: — «Мальчик с неба. Не от этого мира». Мир смутился. Обычно Арон говорил это с ворчанием, но сейчас голос был другой — усталый, почти мягкий, как признание в чём-то неизбежном. — «Лучше бы ты был женщиной», — вдруг добавил он. Мир едва не поперхнулся воздухом. — «Почему»? — выдавил он тихо, почти писком. Арон отвёл взгляд, будто взвешивая, стоит ли объяснять. — «Прижился бы легче. В тебе нет ничего от земли. Всё — от неба. Как в женщине. Даже твоё появление здесь — от неба». Слова повисли между ними, и Мир, сам того не желая, ощутил, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, смешанное с непонятным уколом. Арон напрягся, словно из него одним рывком выдернули расслабленность. Его взгляд метнулся через плечо Мира. Мир тоже обернулся — по двору шла женщина в длинной белой накидке, почти рясе, подол которой был густо пропитан алой, ещё влажной кровью. Горло сжалось. Он сглотнул, уговаривая себя, что это просто кухарка, готовившая дичь… а не знахарка, «лечившая» ребёнка. Пятиться не хотелось только потому, что рядом был Арон. Мир скосил на него взгляд. Тот чуть повернул голову, и одним резким движением подбородка указал на женщину: тебе туда, с ней. Мир кивнул едва заметно, пальцы побелели, сжимая ручку чемодана. Арон отлип от забора и, пока женщина не подошла ближе, шагнул к нему почти вплотную, наклонился к самому уху. Мир вспыхнул. Щёки и уши мгновенно залило жаром, в ноздри ударил терпкий, сухой запах охотника — кожа, дым и железо крови. — «Ты делаешь правильное»? — тихо, но хлёстко спросил Арон. Мир автоматически кивнул, будто запах и близость притянули к согласию. — «Значит, не дрожи, волчонок. Иди». Он развернул Мира за плечи и мягко, но без права возражения подтолкнул к калитке. Женщина, подойдя, смерила его холодным, пустым взглядом, кивнула и тут же отвернулась, словно глядеть дольше — лишнее. Мир даже не успел ответить ни жестом, ни словом… да и, кажется, это было никому не нужно. Примечание Автор не сексист, и ничего не имеет против веры, лишь наделяет Арона собственным голосом и мыслями чужака из другой культуры. ☮️🫶