Ради мира...

Мир шёл следом за женщиной, улавливая перешёптывания за спиной. Из шатра выглядывали другие — их взгляды были быстрыми, проходными, но в каждом он чувствовал тень отвращения. Словно они смотрели не на человека, а на странную зверушку, случайно забредшую в их мир. Женщина приоткрыла дверь перед ним: — «Заходи, аташи. Первый охотник велел не беспокоить и оставить тебя одного». Мир ощутил благодарность — будто наконец смог выдохнуть: за спиной не будет тянуться шлейф молчаливых, осуждающих теней, заглядывающих ему через плечо. Он вошёл внутрь небольшой хижины — местного аналога полевой лечебницы — и тут же поморщился. Изнутри подступила тошнота, но он сглотнул этот ком. Лечебница встретила его тяжёлым, густым воздухом — смесью дыма благовоний и кислого запаха крови. Горячий чан висел под низким потолком, служивший своего рода кадилом. Пары обволакивали лёгкие, заставляя кашлять, а не дышать. По обе стороны стояли низкие лежанки, застеленные потёртыми циновками. У ног — миски с мутной водой, в которых дрейфовали окровавленные тряпки. У стен — пучки засохших трав, подвешенные к потолочным балкам, и тёмные глиняные ступки, в которых что-то перемалывали в вязкую кашицу. Со всех сторон, с потемневших стен и потолка, на Мира смотрели нарисованные лица — не совсем человеческие. Полузвери, полулюди, в масках с клыками и вытянутыми мордами. Местные боги. Их пустые зрачки прожигали, будто проверяли достоин ли остаться жить. В их взглядах не было ни жалости, ни милосердия. Как и в этом мире. Мир невольно поёжился, чувствуя, как по позвоночнику скользит холод. Больным под их взором хотелось не карабкаться к жизни, а лечь здесь и позволить телу замереть. Он заставил себя отвести взгляд — и наткнулся на единственную лежанку, на которой кто-то был. Шаг ещё один. Уверенность утекала из мышц, он тихо выдохнул и подошёл ближе. Ребёнок — лет десяти. Такой же смуглый и черноволосый, как и все в племени. Грудная клетка разодрана словно в неё вцепились когтями. Мир на секунду задержал дыхание: лишь бы кровь не залила лёгкие. Внизу — глубокий разрез на животе, неровный, с разъехавшимися краями, вокруг — десятки царапин, что навсегда останутся на его коже, если он выживет. Мальчик дышал тяжело, хрипло, словно каждый вдох царапал изнутри. Лоб и виски блестели от жара, влажная тряпка на лице уже была тёплой и бесполезной. Мир замер у изножья лежанки. Сначала тело оцепенела от страха. Казалось, что любое его движение сделает хуже. Он протянул руку, кончики пальцев едва задели лоб — горячий, влажный, словно под ним тлел уголь. Мальчик шевельнулся, губы разомкнулись в хриплом, рваном вдохе. Этот звук пробрал Мира сильнее, чем вид разодранной груди. Он провёл по тёмным спутанным волосам, ощутил липкую прядь, запёкшуюся от крови. Он на миг закрыл глаза: не трясись, волчонок. Мир тихо повторил эти слова, чтобы успокоить пальцы, предательски дрожащие от ответственности. И начал действовать быстро. Машинально открыл медицинский набор, отобрал нужное: ампулу антибиотика, шприц, спиртовую салфетку. Протёр кожу на худом, обтянутом венами предплечье — кожа горячая, как будто сама горела от лихорадки. Тонкое жало иглы блеснуло в пламени свеч. Здесь, среди шкур и дымных трав, оно выглядело почти как оружие против их богов. Он замер на долю секунды: а если организм отторгнет лекарство? Но пальцы сжались крепче — не время сомневаться. Лекарство вошло медленно, почти с усилием. Ребёнок дёрнулся, вдох перешёл в сиплый кашель, и Мир, не отпуская, тихо повторил, как заклинание: — Всё делаю правильно… Теперь к ране. Мир взял единственную миску с тёплой, чистой водой, смешал в ней антисептический порошок. Он мгновенно растворился, запах стал резче, и к нему тут же примешалось железо крови и что-то прелое, будто изнутри раны вырывался запах гниющего леса. Смоченная ткань окрасилась розово-бурым — гной и кровь шли свободно, как будто тело само пыталось выплюнуть боль. Мир старался работать быстро, но аккуратно, убирая всё лишнее, чтобы ткань могла срастись. Каждый раз, когда он промывал рваные края, мальчик вздрагивал, и это дёргало что-то у него в груди. Игла с чёрной нитью легла в пальцы, и они на миг предательски дрогнули. Мир наклонился ближе, зажал рану, чтобы плоть сомкнулась, и начал прошивать. С каждым проколом казалось, что он сшивает не кожу, а рваное небо, которое вот-вот сорвётся на землю. Он пытался абстрагироваться, повторяя про себя, что всё делает, как нужно. Но воспоминание о том, как зашивал рану Арону рыбьей костью, накрыло волной. Тогда он боялся меньше: Арон был сильным, его тело держалось. Мальчик же под его руками казался из тонкого стекла. «Справится… должен справиться…» — убеждал он себя, подхватывая тихие, прерывистые вздохи ребёнка. Плечо под его рукой дёргалось, пыталось уйти от боли, и Мир сжимал его чуть крепче. Когда последний узел был завязан, он наложил мазь, чувствуя, как дрожь в пальцах только сейчас начинает отпускать. Он закрыл всё свежей повязкой из стерильного бинта, словно закутывал мальчика в щит, который должен был сберечь от всех местных богов разом. Последним было жаропонижающее. Он приподнял голову ребёнка, поддерживая затылок ладонью, осторожно, будто держал сосуд с хрупким стеклом. Таблетка оказалась крошечной, но он вложил её в рот так, как будто это был последний шанс. Подал глоток воды. Горло работало вяло, и Мир уже приготовился к худшему, но мальчик всё же проглотил. Это крошечное движение горла вызвало у него облегчение, такое сильное, что он выдохнул вслух. Мир задержал руку на его щеке, проверяя тепло. Лоб всё ещё жёг, но уже не так, как раньше — дыхание стало глубже, чуть ровнее. Тихо, почти беззвучно сказал: — Живи. И сам в это поверил.

***

Мир осторожно прошёл по помещению, дунул на свечки, затушил благовония. Затем прикрыл огромный чан, что висел под потолком. Поток дыма мгновенно прекратился. Он распахнул окна, впуская свежий, прохладный воздух. Взяв таз с грязной водой, Мир вынес его на улицу, убирая всё, что могло вызвать заражение — окровавленные тряпки и ветошь. Только он открыл дверь, как от неё отскочила стайка женщин. Они стояли, явно прислушиваясь к каждому его движению, будто Мир сейчас запоёт ритуальные песни или прочтёт магические заклинания. Женщины сразу же разбежались, опасливо и строго поглядывая на него из углов. Мир откашлялся и спокойно, постепенно набирая уверенность, стал раздавать поручения: — «Вы не могли бы это вылить и набрать свежей воды»? — сказал он, показывая на миску. — «А эти тряпки постирайте, пожалуйста». Одна из женщин, не без сомнений, взяла миску и поспешила к реке. Другая осторожно схватила тряпки. Мир улыбнулся себе — хотя и не ожидал благодарности, но ощущение хоть какой-то поддержки придавало сил. — «Пусть окна и двери будут открыты», — добавил он, — «в хижине очень спёртый воздух. Мальчику нужен чистый и свежий. И пожалуйста, не жгите травы». Одна из женщин фыркнула в ответ, но молчание остальных было согласием. В груди у Мира поселилось лёгкое облегчение. Но впереди ещё была самая большая неопределённость — как отреагирует тело ребёнка на антибиотик и противовоспалительные? Местные не знали таких методов лечения, и организм мог встретить их как магию или зло. Он уже собирался зайти в дом, как вдруг встретился взглядом с тёмной, мрачной тенью. Шаманка смотрела на него пренебрежительно — почти с ненавистью. Будто Мир был для неё личным оскорблением, вызовом всему, во что она верила. Мир сглотнул и поспешил обратно в хижину. Скорее всего, эту ночь он проведёт здесь, рядом с ребёнком. Ему пророчили, что он не переживёт эту ночь. Но Мир решил дать мальчику шанс — не просто дожить до утра, а дожить до старости. В теле впервые за долгое время появилась уверенность, а разум, глядя на мирно спящего ребёнка, наконец стал тихим.

***

На улице уже стемнело. Изредка рядом пробегали женщины — одна из них вдруг быстро забежала в хижину, скользнула взглядом по ребёнку, удивлённо ахнула и чуть улыбнулась. Но тут же словно поймала себя на запретном — мгновенно скинула улыбку. Не отводя глаз, поставила перед Миром тарелку с какой-то кашей и мясом, а рядом — несколько лепёшек. Она начала пятиться к выходу, блуждая взглядом по ребёнку, по Миру, по фляжкам и таблеткам на лавке. Выглядила она как шпионка, засланная добыть побольше сведений. Впитывала всё, как губка, запоминая каждую деталь. Мир фыркнул и улыбнулся, когда женщина выскочила, и спустя пару минут за стеной раздалось общее «ах» и вздохи, смешанные с шёпотом. Будто женщины уже похоронили ребёнка, а теперь он воскрес у них на глазах. Мир глубоко выдохнул, покачал головой. Такие реакции его не удивляли — многие земные племена тоже с подозрением относились к чужой медицине. В их мире медицина и религия всё ещё шли рука об руку. Он примерно прикинул по времени и биологическим часам. Прошло достаточно, тело ребёнка вновь начало нагреваться. Мир дал ему новую порцию антивоспалительного. Наблюдать за мальчиком придётся день за днём. Лучше было бы поговорить с охотником и забрать ребёнка хотя бы ненадолго. Мир совершенно не доверял здешним, опасаясь не причинят ли они вред малышу ради своих богов. Или просто на зло чужаку с его «магией». Он поморщился. Завтра надо будет попросить Арона снова поговорить с племенем. Мир вдруг вздрогнул, удивившись, как легко эта мысль закрепилась в сознании. Будто охотник из угрозы превратился в ворчливую, но надёжную поддержку. Он слегка смутился. Мысли постепенно перетекли к дому. И неожиданно перед глазами не возникла собственная комната с родителями за стенкой, а нарисовалась хижина с охотником у порога и Сахарком, скачущим вокруг. Интересно, не забудет ли Арон про Сахарка? Накормит его? Выведет на улицу? И самый волнительный всплыл вдруг неосознанно: Скучают ли без него? Сахарок, наверняка... Мир вздохнул. Вопросов было слишком много, и на каждый из них тихо отвечала затаённая, робкая надежда. Лишь один он даже мысленно не решался произнести: заметит ли Арон, что его нет? Примечание Автор не возьмётся судить насколько достоверно и реалистично было лечение, если среди читателей есть медики, извините ) Пусть лечение Мира останется частью фантастики. ☮️🫶