Ради мира...

Мир второй вечер подряд проводил в местной лечебнице с мальчиком. Ребёнку становилось заметно лучше. Утренняя таблетка противовоспалительного всё ещё держала жар до самого вечера, и лицо мальчика больше не было таким обжигающе красным. Мир, наблюдая за ним, только дивился — выносливость и живучесть здешних казалась почти нереальной. Вот уж точно — заживает, как на собаках. Он вспомнил Арона. Тот даже рану толком не дал промыть, а таблеток у них тогда и вовсе не было. Лишь один день пролежал с жаром, а потом его тело, будто выжгло заразу изнутри, и охотник поднялся — мрачный, усталый, но на ногах. Мир выдохнул, прислушиваясь к мирному, здоровому дыханию, спящего ребёнка. Вечером двор погрузился в странную тишину. Ни шороха, ни стука, ни тихого женского гомона. Пусто. Женщины ушли на церемонию сожжения охотника. Снаружи лишь завывал ветер — сильный, резкий, будто сама природа решила снова обрушиться на этот мир. Мир даже подумал, что буря вернётся, но дождя не было — только неумолимый гул в ушах и стук створок. Вдруг раздался треск, Мир дёрнулся и встал с лавки. Ставни лечебницы вырвало из окон и внутрь ворвался холод. Ветер швырял в воздух сухие травы, что висели под потолком. Мальчик во сне поёжился. Мир тихо поднялся и вышел во двор, чтобы поймать створки и закрыть их. Ветер бился в лицо, принося с собой тяжёлый, тягучий запах дыма… и ещё один — приторный, мерзкий, который не спутаешь ни с чем. Запах горелой человеческой плоти. Он вздрогнул. Знал, что там, за забором, сжигали мёртвого — обычная практика у многих племён. В племенах — земля редко принимала тела: хищники слишком быстро находили падаль. Аборигены верили, что вместе с дымом душа поднимается к предкам, туда, где нет боли и охоты. Он вздрогнул, когда сквозь гул ветра прорезался глухой грохот, за ним — резкие крики. Через пару ударов сердца послышался плач, тонкий, надломленный, похожий на детский. Тревога, как холодная вода, медленно растеклась внутри, сжала грудь. Арон сказал — не выходи. Но что-то там, за стенами, явно шло не по плану. Мир задержал дыхание, вслушиваясь. Крики не смолкали, а потом к ним примешалось завывание — протяжное, рвущее слух, жуткое, будто волчье, с какой-то нечеловеческой болью. Он медленно подошёл к калитке, чувствуя, как ладони холодеют. Отсюда ничего не было видно — только тёмная улица, рваные клочья дыма в свете факелов. Мир бросил взгляд назад, на двери лечебницы. Мальчик спал, тихо дыша, тепло укрытый, под защитой таблеток. Он глубоко вдохнул. Лишь на секунду — выйти, глянуть, убедиться, что тот плач не от смертельной боли. Может, буря принесла жертвы. Может, медицина и помощь здесь нужны прямо сейчас. Он шагнул к воротам. И вышел наружу, на улицу, тьма залегла между домами, холодная мокрая земля холодила ступни. Ветер пробирался под кожу, и тянул за собой более едкий, интенсивный запах гари. Мир вышел на край площади и застыл, словно врос в землю. Раненых не было… Поминальный костёр разметало от ветра, словно сам воздух восстал против обряда. Обугленные брёвна лежали в грязи, дымились, шипели от влаги. Тело охотника не догорело — обвалилось с деревянного ложа, перекатилось на бок и теперь лежало на сырой земле, с торчащими из-под распоротой шкуры руками. Кожа была натянута, местами вздутая, а там, где огонь всё же успел добраться, она потрескалась и оголила жёлтые прожилки сухожилий. Вокруг полукругом стояли люди. Кто-то замер с каменным лицом, кто-то тихо всхлипывал, сжимая рот ладонью, а кто-то просто мрачно смотрел перед собой, не отводя взгляда от шаманки. Мир перевёл взгляд и ощутил, как по спине побежали мурашки. Выли не звери — выла она. Стоя вплотную возле трупа, шаманка тянула к небу худые, жилистые руки, пальцы с треснувшими ногтями судорожно скрючены. Голова запрокинута, а из-под нависающего капюшона — только белые, пустые белки, без зрачков. Казалось, будто она смотрит в самую пустоту. Её тело покачивалось, а губы рвали воздух протяжным, неестественным звуком, от которого стыл затылок. А потом вытьё внезапно оборвалось, и она заговорила, срываясь на крик: — «Я говорила»! — голос был хриплым, рвущимся, как у человека, кричащего на изломе сил. — «Говорила, что боги отвернутся от племени из-за чужака! Они не хотят забирать души умерших. Проклятые души не попадут к предкам! Они будут вечно бродить по лесам, охотясь и пируя кровью»! Её слова разрывали тишину, впивались в уши, как когти. — «Кровь за кровь»! — закричала она ещё громче. — «Боги хотят плату за украденную у них жизнь»! Тишина обрушилась неожиданно. Шаманка резко опустила голову, и капюшон на мгновение закрыл её лицо. Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, она подняла руку и указала кривым, дрожащим пальцем прямо на Мира. Сотня глаз разом повернулась к нему. Это было похоже на удар в грудь — холодный, беззвучный, от которого перехватывает дыхание. — «Им нужна кровь чужака»… — холодно произнесла шаманка, и её губы разошлись в тонком, неприятном оскале, обнажив редкие, неровные зубы. Мир застыл под тяжестью взглядов всего племени. Эти глаза будто слипались в одну сплошную массу, давящую на грудь. Он не мог зацепиться ни за одно лицо — черты расплывались, мелькали то искажённые ненавистью, то совершенно пустые. Сердце стучало слишком быстро, с каждым ударом всё громче, всё ближе к тому, чтобы вырваться наружу. Он сделал полшага назад, как зверёк, почуявший ловушку. Казалось, ещё секунда и чьи-то руки вцепятся в него, потащат к дымящимся брёвнам, к обугленному телу. Сквозь эту тьму взглядов он выхватил лишь одно знакомое лицо — каменное, неподвижное. Арон. На миг охотник прикрыл глаза, и его кулаки медленно, почти незаметно, сжались. Внутри у Мира всё перевернулось. Страх переплёлся с вязким тянущим чувством вины и стыда. Он вновь вспомнил, что охотник предупреждал его, пусть и неуверенно, но с тем странным, животным чутьём, которое всегда скрывал за скупыми словами. — «Вождь», — голос шаманки звенел, как натянутая струна, — «боги назвали свою цену. Им нужна жизнь». Мир резко перевёл взгляд на громилу-вождя. Рядом, закрыв рот руками, стояла Радха — в её глазах отражался ужас, а пальцы дрожали. У вождя взгляд метался. В нём мелькала хищная, почти сладостная тень — он помнил обиду, нанесённую его сыну. Но на мгновение глаза всё же скользнули к Арону. Мрачному, молчаливому, чья поддержка охотников значила для вождя слишком много, чтобы просто её потерять. Сын вождя стоял рядом с отцом, хищно и выжидательно улыбаясь, время от времени наклоняясь, чтобы что-то шепнуть. Его взгляд скользил по Миру, как нож по шкуре — с холодным предвкушением. Для него всё, казалось, было уже решено. Но прежде чем вождь успел хоть что-то произнести, в круг медленно вышел скрюченный старик. Его спина, изломанная годами, не мешала ему держаться уверенно. Он зло сверкнул глазами на Мира, и этот взгляд был полон не только ненависти, но и старой, застарелой обиды. — «Чужаки несут смерть»! — прорычал он, и голос, неожиданно для его возраста, разнёсся над площадью, гулко отдаваясь в костях. — «Их железные птицы принесли сюда р’ахни и обрушили проклятие на наши головы! Наши предки умирали в своих хижинах из-за чужаков»! Он сделал шаг ближе, словно хотел бросить эти слова прямо в лицо Миру. — «Отдайте богам плату». В толпе кто-то одобрительно зашумел. Это были старейшины, что давно ждали повода, момента, когда можно будет свести счёты с самим фактом его присутствия. — «Чужак он или нет», — вдруг прозвучал женский голос, уверенный и резкий, — «он спас нашего ребёнка. Наш мальчик жив благодаря его вмешательству». Мир резко повернул голову — Дора. Она стояла прямая, с лицом, где решимость билась с тревогой. За её спиной появился мужчина-охотник, положив ладонь на рукоять ножа — не в угрозе, а скорее в молчаливой поддержке. — «Мы обязаны ему жизнью нашего ребёнка», — холодно, почти отрывисто, произнёс он. Сухой факт, без эмоций. Ни похвалы, ни осуждения — только истина. В груди у Мира на миг теплом кольнуло чувство благодарности… но оно быстро растворилось в вязком, всё ещё нарастающем ужасе. — «Помог»? — голос шаманки разорвал эту хрупкую передышку, будто когти по живому. — «Боги не возьмут к себе его душу! Чужак подарил ему земную жизнь, но лишил вечного покоя в чертогах предков»! — Её глаза снова побелели, и она будто подалась к толпе, смакуя каждое слово. — «Довольно»! — рык, хриплый и злой, как удар хлыста, разорвал тягучий шум толпы. Арон шагнул вперёд, и люди сами расступились, будто опасаясь задеть его плечом. — «Ты всё сказала, вахала́», — его голос глухо прокатился по площади, — «теперь я напомню тебе: чужаков в племени нет». — Он резко обернулся к Миру, заслоняя его собой. — «Я выкупил его жизнь. И племя приняло эту плату. Его жизнь принадлежит мне… и ни люди, ни боги этого не оспорят». — «Первый охотник… много на себя берёт», — шаманка едва шевельнула губами, но в её голосе звучал яд. Она впилась в Арона взглядом, белки её глаз поблёскивали, будто в них плескался лунный свет. — «Может, первого охотника самого прокляли или приворожили. Ты принимаешь веру чужаков, их повадки, их речь. Меняешь наши традиции и правила из-за одного чужака». — Её рот искривился в кривой усмешке. — «Я вижу, что это создание в твоих глазах не аташи. Ты стал слаб». В толпе пробежал шёпот — быстрый, как змеиный шорох в сухой траве. Чьи-то глаза метнулись к Арону, чьи-то к шаманке. Мир почувствовал, как этот гул сгущается, давит на виски. — «Слаб»? — голос Арона стал глухим, но каждая буква была тяжёлой, как камень. — «Не тебе, женщина, меня этим попрекать. Тебе мне доказывать нечего». — Он чуть повернулся к толпе. — «Но кто думает так же — я могу решить этот вопрос на песке». Шёпот тут же стих, как будто его перерезали ножом. Мужчины отвели взгляды, плечи незаметно опустились. На песке Арону было бросить вызов некому. Его губы тронула кривая усмешка. — «Боги проклянут тебя», — с холодной уверенностью изрекла шаманка. — «Боги любят меня», — осклабился охотник, обнажив зубы в зверином оскале, — «я отдал им слишком много». Толпа застыла. Казалось, даже ветер замер, только в глубине кострища тлели и потрескивали угли, бросая на лица красные всполохи. Взгляды людей метались — кто-то сжимал кулаки, кто-то прятал руки в складки одежды, чтобы не выдать дрожи. Мир ощущал эти взгляды как удары — тяжёлые, липкие, прожигающие кожу. Шаманка стояла неподвижно, но в её глазах будто разгоралось новое пламя. Она не сводила взгляда с Арона, и в этой неподвижности чувствовалась угроза — такая, от которой мурашки пробегают по спине. Мир заметил, как сын вождя чуть подался вперёд, готовый что-то сказать или сделать, но старейшины едва заметно качнули головами. — «Прекратите это. Немедленно». — голос вождя разрезал тишину. Он поднялся с места, — «Этот вопрос поднимется на голосование племени». — он говорил ровно, но в каждом слове сквозила сталь. — «И решится до дня Воздаяния богам. Если племя решит, что кровь чужака послужит даром в этот день»… — он задержал взгляд на Мире, и от этого взгляда внутри похолодело, — «так тому и быть». В толпе прошёл ропот. Кто-то довольно прищурился, кто-то скрестил руки, будто уже всё решено. Мир почувствовал, как земля под ногами стала зыбкой, будто сейчас он провалится. Арон смотрел на вождя так, словно хотел прожечь дыру в его лице. Взгляд был холодным и убийственным, воздух между ними стал плотным, как лёд, и казалось, что он треснет от одного лишнего слова. Но вождь не отвёл глаз. Арон резко развернулся. Широкими шагами подошёл к Мирy, и прежде чем тот успел что-то сказать, пальцы Арона сомкнулись на его запястье — жёстко, до боли. Толпа расступалась нехотя, молча провожая их взглядами. Мир чувствовал их, как лезвия в спину. Шаманка следила за ними неподвижно, с тем же пустым взглядом-белками, и этот взгляд жёг хуже слов. Арон тащил его, не сбавляя шага, пока площадь не осталась за спиной.