Ради мира...

Мир испуганно тащился за охотником, едва успевая подхватывать шаг. Пыль под ногами, камни, кочки — всё сливалось в серый, вязкий поток. Мир уже не видел дороги, не замечал, где они. Он просто шёл, запинаясь, и молча терпел, как железная хватка охотника сжимает его запястье. Мимо лечебницы, мимо арены, мимо речки. Всё мимо. Всё — будто не имеет значения. Только глухой стук сердца в ушах и спина охотника впереди. Ощущение было таким, словно охотник сейчас остановится, развернётся и просто убьёт его. Холодно, без лишних слов, как делают с добычей, которая разочаровала. Хотелось, малодушно и глупо, прошептать: «Прости…». Услышать в ответ что-то привычное, почти спасительное: «Забудь обо всём. Никто не имеет права забрать тебя». Услышать то, что слышал всегда, когда умудрялся вляпаться в неприятности. Но слова застряли. Мир молчал. И охотник молчал. Они свернули. Хижина выросла из темноты, и Мир невольно вздрогнул, будто от резкого прикосновения к огню. Охотник резко толкнул его внутрь. Запах влажных шкур и сырой дичи моментально окутал его. Дверь захлопнулась за ними, и Мир не успел даже оглянуться. Арон остался стоять в дверях, не двигаясь. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту за спиной Мира. Пальцы, побелевшие до костяшек, впились в дверной косяк так, что хрупкое дерево едва не треснуло. В этом жесте было всё — злость, сдерживание, готовность сорваться. Мир медленно попятился к своей лежанке. Шаги были бесшумны, осторожны, словно он боялся привлечь к себе зверя. Навстречу выскочил Сахарок — радостный, тёплый, с виляющим хвостом, он бросился к хозяину, но в этот раз Мир даже не пошевелился. Стоял, вытянувшись, будто его держали невидимые путы. Охотника мелко трясло. Не от холода — от злости, настолько сильной, что казалось, воздух в хижине стал гуще, тяжелее. Мир чувствовал эту злость кожей, видел в том, как напряглись плечи и как неестественно медленно охотник дышит. — «Я… просто»… — тихо начал Мир, медленно отступая ещё на шаг. Слова «думал, что кому-то нужна помощь» вертелись на языке, но теперь казалось, что помощь нужна только ему самому. — «Просто… помолчи», — выдохнул охотник. Голос звенел, словно натянутая до предела тетива. — «Не сейчас. Я не хочу ничего слышать. И знать. Просто… не сейчас». Он прикрыл глаза, будто отгораживаясь от всего вокруг. Лицо стало каменным, но в этом камне чувствовались трещины усталости. Мир не знал, что страшнее — когда охотник злится открыто или когда вот так закрывается, уходя внутрь себя. Мир опустился на шкуру, поджав колени. Сахарок, радостно виляя хвостом, тут же попытался вскарабкаться на него, но сил не было даже поднять руку и погладить щенка. Внутри было пусто — так пусто, что даже страх стал чем-то далёким и глухим. Этот мир пугал. Но тишина охотника пугала сильнее, чем любое оружие. В ней было ощущение окончательного приговора. Арон вдруг открыл глаза. Резко оттолкнулся от дверного косяка и направился к нему. Шаги были быстрые, решительные, как перед броском. Мир вздрогнул и машинально сжал в ладонях тёплую шерсть Сахарка, будто в ней можно было спрятаться. Охотник сократил расстояние и наклонился, нависая. Мир зажмурился, внутренне ожидая удара. Но вместо боли — лёгкое, почти невесомое касание пальцев к его щеке. Поглаживание. От этого стало только хуже. Удар был бы проще, понятнее. А так — словно он провинился настолько сильно, что его пожалели… как нерадивого ребёнка. — «Прости… я вышел»… — выдохнул Мир, открывая глаза. Он встретился взглядом с охотником. Ни злости. Ни осуждения. Только усталость… и такая глубокая тоска, что она будто впитывала в себя все слова. — «Не важно», — отрезал Арон. — «Был ты там или нет. Ей нужен был повод. Всё началось тогда, когда ты решил помочь ребёнку». Он говорил ровно, но каждое слово ложилось тяжело, как камень. — «И не важно, чем бы это закончилось — выжил бы он или умер. Это цена твоего вмешательства». Вздох. Короткий, сдавленный. Охотник покачал головой, стиснув зубы так, что на скулах заиграли жилы. — «Завтра уйду. Не знаю, сколько меня не будет. До дня Воздаяния вернусь, до этого тебя никто не тронет. Не выходи на улицу, слышишь? Я предупрежу родителей мальчишки, чтобы сами приходили, забирали всё, что нужно… или приносили ребёнка сюда. Эти три дня ты не выйдешь за порог двора. Я принёс дичь, тебе одному хватит. И…ему». Взгляд охотника быстро скользнул по щенку и вновь вернулся к Миру. Спокойный, но серьезный, будто в душу заглядывает. И ищет подтверждение, что на этот раз Мир останется, никуда не выйдет, послушает. Мир сглотнул и кивнул. — «Куда ты»? — тихо спросил он. Арон криво усмехнулся и отрицательно покачал головой. — «На охоту? В патруль»?.. — неуверенно продолжил Мир, будто пытаясь угадать ответ. — «Нет», — коротко бросил охотник. — «Хватит. Отдыхай. И… забудь всё, что сегодня было». Мир застыл, уставившись в одну точку. И вдруг почувствовал, как внутри медленно расслабляется туго закрученная пружина. Это было странно: с одной стороны — почти приятно, словно его отпустили, с другой — мерзко и стыдно. Он чувствовал себя ребёнком, которому сказали: «Сиди и молчи. Я всё решу». И ему оставалось только сидеть. И ждать. Арон задержался на нём взглядом — долгим, взвешивающим, но в следующую секунду резко тряхнул головой, словно стряхивал лишние мысли, и отошёл к столу. Звякнул глиняный кувшин, зашуршала вода, охотник жадно глотал. Мир опустился на лежанку, как подкошенный, чувствуя, как внутри всё обжигает обидой на этот мир. Арон же, с той холодной, отрешённой уверенностью, что всегда шла от него в минуты решимости, взял копьё и колчан. Пальцы привычно, механически начали точить наконечники. Ритмичный скрежет металла по камню разрезал тишину, отдаваясь где-то в костях. Казалось, эти движения не только готовили оружие, но и успокаивали самого охотника. Мир тихо вздохнул, отвернулся к стене. Рядом сопел Сахарок, обиженно тыкая носом в его плечо, но даже щенку он не смог уделить ни секунды. Звук заточки — мерный, монотонный — заполнял всё пространство. Мир пытался зацепиться за него, как за спасательный круг, отпуская мысли, но они возвращались. Стоило прикрыть глаза — и воображение тут же выплюнуло перед ним лицо шаманки. Злое, торжествующее, склонённое над ним, с холодным блеском ножа в руке. Он резко дёрнулся, перевернувшись на другой бок, будто сбрасывая наваждение.

***

За дверью, будто из самого мрака, раздались крики и протяжный вой. Не человеческий — звериный, дикий, такой, от которого по коже шли мурашки. Казалось, под стенами хижины стояла не толпа людей, а стая волков, готовых разорвать добычу. — «Охотник… отдай чужака», — каркающий, хриплый голос шаманки прорезал гул, как ржавое железо по камню. Мир резко распрямился на лежанке, поднимаясь на колени. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться наружу. Арон отложил копьё. Его взгляд упал на Мира — бесстрастный, холодный, без единой искры тепла. Он смотрел так, как смотрят на ненужную вещь. На раба. Медленно поднявшись, охотник позволил губам дрогнуть в едва заметной, жёсткой усмешке. И пошёл к двери. Мир замотал головой, молча умоляя, но Арон лишь положил ладонь на ручку и, не отрывая взгляда, произнёс: — «Это цена, аташи». Слова хлестнули, будто плетью по лицу. Дверь распахнулась — и тьма хлынула внутрь, густая, вязкая. В следующее мгновение в хижину один за другим влетели вороны, чёрным вихрем закружив над головами. Их крылья шуршали, когти царапали пол, крики рвали воздух. Мир вжался в стену, сжимая плечи. В проём шагнула шаманка. Она словно выплывала из мрака, перекошенная злобой, с костяными подвесками, которые дрожали и звенели в такт её дыханию. Кривой палец, обтянутый кожей, потянулся вперёд — прямо к нему. — «Кровь… плата за мир», — хрипло прокаркала она. — «Забирай», — лениво, почти с отвращением отмахнулся Арон. — «Всё равно уже мёртв». Слова ударили в уши, и Мир вдруг понял, что не может вдохнуть. Грудь сжалась, а руки сами метнулись к горлу — там было что-то влажное, тёплое. На ладонях разлился алый блеск. Кровь. Она текла из рваной линии поперёк шеи. Дрожащими пальцами он пытался заткнуть рану, но дыхание срывалось, воздух хрипел, а мир вокруг погружался в серый туман. — «Жизнь за жизнь», — рассмеялась шаманка, держа окровавленный нож. Со всех сторон снова раздалось мерзкое, тягучее карканье. Мир захлебнулся вдохом. — «Волчонок… волчонок»? — голос Арона из издевательского вдруг стал настороженным, а затем и мягким, почти тревожным: — «Ну же… дыши». Что-то резко тряхнуло его за плечи — и он, как утопающий, вырвался на поверхность, хватая воздух ртом. — «Ш-ш-ш… сон, волчонок», — тихо прозвучало рядом. Глаза отказывались фокусироваться. Кажется, рядом сидел охотник, заглядывая ему в лицо. По инерции, ещё под властью сна, Мир отпрянул, метнув панический взгляд к двери. Темно. Ночь обволакивала, тяжёлая, неподвижная. Лишь тонкая занавеска дрожала от резких порывов ветра, шуршала. Дверь была плотно закрыта. Ни шаманки. Ни ворон. Сон. Он выдохнул, и веки сами опустились, вместе с ними — стыд и усталость, навалившиеся как давящий груз. Всё внутри ещё дрожало, сердце билось слишком быстро, будто пытаясь вырваться. — «Ложись», — тихо, почти шёпотом сказал Арон. Его руки легли на плечи — тёплые, уверенные, и мягко, но настойчиво потянули вниз. Мир поддался, опустился на шкуру, чувствуя, как под грудной клеткой отстукивает рваный, испуганный ритм. Он вздрогнул, когда рядом на пол, вплотную к его шкуре, лёг охотник. Ладонь Арона медленно, без спешки, вплелась в его волосы. Пальцы перебирали пряди, задевая кожу головы, и это странным образом успокаивало, даже несмотря на всё, что происходило. — «Никого здесь нет», — тихо сказал он, почти у самого уха. — «Никому не отдам. Ты мой». Мир глухо усмехнулся, но в этом не было веселья. — «Да… твоя ответственность», — тоскливо и чуть смущённо пробормотал он. — «От которой одни проблемы». — «Нет»… — голос охотника стал ниже, грубее, хриплый, но почему-то тёплый. — «Не ответственность». Мир прищурился, вглядываясь в силуэт рядом. Лицо скрывала тьма. Он не понял. Застыл. — «Ты мой Мир», — выдохнул Арон. В этом не было вопроса, только твёрдое, тихое утверждение. Он чуть придвинулся, пальцы крепче сжали волосы на затылке, будто фиксируя его рядом. Мир будто на миг забыл, как дышать. В груди разлилось смятение, где тёплое и тревожное перемешались в одно. Хотелось что-то сказать —поблагодарить, попросить, нажаловаться на весь мир, но губы лишь дрогнули, так и остались сомкнутыми. — «Спокойной ночи», — добавил Арон глухо, почти неразборчиво, но ладонь не убрал.