Поворот направо

      Тяжёлые больничные двери распахнулись перед Юнги, пропуская его внутрь стерильного белого коридора. Он шагал быстро, почти бежал, не обращая внимания на удивлённые взгляды медперсонала. Его пальцы уже сжимали кредитную карту, когда он подошёл к стойке администратора.       — Самую лучшую палату. Сейчас же.       А дальше время превратилось в бесконечную жвачку. Альфа нервничал, мысли об омеге не покидали ни на секунду. Он что-то делал, о чём-то разговаривал, даже работал, но всё это проходило фоном, не цепляя внимание. Он словно пробуждался от тяжёлого сна, когда разговаривал с врачом, но потом снова погружался в мрачное болото.       Две недели ожидания, две недели мучительных визитов, когда он мог только смотреть сквозь стекло на бледное, отстранённое лицо омеги. Две недели, в течение которых его внутренний зверь рвал и метался, требуя подойти ближе, прикоснуться, убедиться, что Чимин жив.       Две недели.       Четырнадцать дней.       Триста тридцать шесть часов изматывающего ожидания.       И, наконец, врач сообщил о том, что Чимин пришёл в себя.       Юнги сжал кулаки, глядя на больничное здание через окно машины. Каждый его визит сюда был как пытка — стоять у дверей палаты, видеть Чимина за стеклом и не иметь возможности войти. Не иметь права спросить.       «Почему ты так злился тогда? Почему не сказал, что беременен? Кто этот альфа, который бросил тебя?». И ещё миллион одинаковых «почему?». Вопросы крутились в голове, не давая покоя.       Он упорно пытался вспомнить… Хоть что-то, хоть маленькую зацепку, которая стала бы ключом к ответам на вопросы. Но всплывали только неясные обрывки.       Он так хотел с ним поговорить и избавиться уже от этой неизвестности, хотя и понимал, что разговор лёгким не будет.       А ещё в глубине души теплился страх. То ли от неизвестности, то ли от плохого предчувствия. Юнги, вообще-то, на интуицию никогда не полагался, но в этот раз она вопила сиреной.       Он даже не заметил, как Уджин тихо подошёл и взял его за руку.       — Аппа, а мы сегодня увидим учителя Пака?       Мальчик смотрел на него с такой надеждой, что Юнги невольно разжал пальцы.       — Не знаю, малыш. Но мы попробуем.       У входа в больницу Юнги обнаружил Хосока, тот приветственно кивнул, но не проронил ни слова. Он уже знал, о чем хочет поговорить с Чимином Юнги, и понимал, что может потребоваться его помощь.       Лучше бы Уджин не пошёл с ним, но мальчик так переживал, что совесть не позволила оставить его в одиночестве.       Они вошли в больницу вместе. Юнги в который раз ощутил странное тепло рядом с сыном. За эти две недели Уджин стал ему ближе — может быть, потому, что они одинаково переживали за Чимина, а может быть, из-за того, что наконец перестали держать дистанцию и бояться друг друга.       — А если он проснется, он будет... злиться? — Уджин прижался к его руке.       Юнги стиснул зубы.       Он рассказал Уджину о произошедшем. Без подробностей, но оставлять вопросы ребенка без ответов не хотел. Он уже догадался, насколько Чимин для него важен.       — Возможно.       — Но почему?       — Потому что... — Он замолчал, не зная, как объяснить сыну то, чего и сам не понимал.       Но Уджин и не настаивал на ответе, словно понимал что-то такое, чего не понимал Юнги. Его плечи ссутулились, уголки губ опустились. Он скучал, чертовски сильно скучал по любимому учителю, ему не хватало тепла и любви, омежьей ласки и заботы.       Альфа никогда не сможет дать того, что сможет дать омега. Этот ребенок заслуживал полной, любящей, гармоничной семьи, и Юнги постарается дать ему всё. Чего бы ему это ни стоило.       И почему-то при мысли о семье перед глазами вставал образ Чимина. Он и сам не понял, когда успел проникнуться трепетным чувством к омеге.       Каждый день они приходили к этой двери. Каждый день Юнги смотрел, как Чимин лежит, отвернувшись к стене, или спит, сжавшись в комок. Иногда казалось, что омега вот-вот очнется — пальцы дергались, губы шевелились, но... ничего. И от этого в душе каждый раз что-то сжималось и тоскливо ныло.       — Аппа, смотри!       Юнги резко поднял голову. Через стекло он увидел, как Чимин медленно открыл глаза и... уставился прямо на него.       Взгляд был ясным. Осознающим.       И абсолютно пустым.       Просторная палата, залитая мягким светом, в центре которой на кровати лежал Чимин, и даже сейчас, когда болезненная худоба немного ушла благодаря капельницам, он казался хрупким — будто сотканным из теней и лунного света.       Уджин сразу же подбежал к кровати, но не решался прикоснуться, только смотрел широкими глазами.       — Он... он проснулся?       Хосок остался у входа, а Юнги медленно подошел, чувствуя, как воздух в палате становится гуще. Чимин лежал с открытыми глазами, но взгляд его был расфокусированным, устремленным куда-то вдаль, за пределы этой комнаты.       — Чимин-ши... — осторожно начал Юнги.       Омега вздрогнул. Глаза резко сузились, пальцы вцепились в простыню. Он повернул голову — и впервые за две недели действительно увидел его.       И тогда Юнги понял, что его наивным фантазиям о семейном счастье не суждено превратиться в реальность. То, что он увидел в глазах омеги, заставило кожу покрыться мурашками и в ужасе отступить.       Это не просто равнодушие или неприязнь. Не страх или гнев.       Это ненависть.