Поворот направо

      Дверь клиники с грохотом захлопнулась за спиной Юнги.       Он врезался в сиденье своего автомобиля, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Двигатель взревел, шины вопили по асфальту, когда он сорвался с места, оставляя за собой клубы дыма.       Впервые с тех пор, как в его жизни появился Уджин, он не поедет домой.       — Хосок? — голос в трубке звучал хрипло, неестественно ровно. — Забери Уджина. На ночь. Без вопросов.       Он бросил телефон на пассажирское сиденье.       В груди бурлило что-то горячее и едкое — ядовитая смесь. Гнев (на себя, на мир, на эту чертову судьбу) смешался с отчаянием и ненавистью к себе, к своему омерзительному отражению в зеркале. Коктейль, от которого хотелось то ли кого-нибудь убить, то ли блевануть.       Он не мог это переварить. Не сейчас. Не на трезвую.       Рассказ Чимина крутился в голове, как заезженная пластинка, разрывая сознание на лоскуты:       «Терпеть …», «Раздирать в кровь спину…», «Дешёвка…».       Инстинкты вопили — внутренний волк то рвал себя когтями, то скулил, забившись в самый темный угол.       Бар. Любимое место за барной стойкой.       — Двойной. Без льда.       Виски жгло горло, но пустоту внутри не заполнило.       — Еще.       Третий. Четвертый. Пятый.       Ничего.       Ещё каких-то жалких два месяца назад у него у него не было ни этого проклятого чувства вины, ни ребенка, которого он не знал, как любить, ни беременного омеги, чью жизнь он разрушил.       — Да пошло оно все к черту! — прохрипел он, швырнув стакан в стену.       Стекло разлетелось на осколки — ровно как его жизнь.       Мысли путались, подкидывая ужасные варианты. Сдать Уджина в детдом и уехать из страны. Стереть это все, как кошмарный сон, и сделать вид, что такого в его жизни не было. Вернуть всё как было и наслаждаться жизнью дальше.       Но…       — Какое же я ничтожество… — застонал он, схватившись за голову.       Картинки всплывали перед глазами: Чимин, раздавленный, заплаканный, его собственные руки, оставившие синяки на хрупком теле, пустые глаза омеги, говорящие: «Ты меня сломал».       Он чудовище.       Юнги выпил ещё стакан и опустил голову на сложенные руки, устало выдыхая. Мир плыл перед глазами, конечности стали ватными, кожа онемела.       Нужно ехать домой.       — Дружище… вызови такси… — язык уже не слушался.       Бармен кивнул, настороженно наблюдая, как великий Мин Юнги превращается в пьяное ничто.       Такси. Дорога. Дом.       Он рухнул на кровать в одежде, лицом в подушку.       Мир поплыл, погружаясь во тьму.       Последняя мысль перед отключкой:       «Я должен все исправить…»       

***

      Утро встретило Юнги раскаленным гвоздем в висках и медным привкусом на языке. Он еле отклеил лицо от подушки, ковыляя в ванную как зомби, оставляя за собой тропу из вчерашней одежды.       Тридцать минут под ледяным душем — и единственное, чего он добился, это ощущения, будто кто-то выскреб ему мозги ложкой.       Кофе обжег горло, но не вернул к жизни.       — Ты решил меня из юриста в няньку переквалифицировать, сукин сын? — вместо приветствия прогремело в трубке.       Юнги прикрыл глаза, чувствуя, как вина снова накатывает.       — Прости, брат. Такого больше не повторится.       — Скажи, что у тебя была уважительная причина!       — Была. — Пауза. — Я бухал.       Молчание. Потом:       — Ты… что? Мне послышалось? Помехи на линии? — Голос Хосока взлетел до визгливых тонов. — Мин, блять, мать твою, Юнги! Ты, сука, что? Бухал?!       — Не ори, ребенка разбудишь, — пробурчал он, не желая больше выслушивать столь лестные эпитеты в свой адрес.       — Ладно, я понял. — Хосок вдруг смирился, переключившись в режим усталого воспитателя. — Ты еще неплохо держался, молодец.       — Да иди ты!       — А теперь серьезно. Что случилось?       Полчаса. Полчаса он говорил, а Хосок молчал — редкость для него.       — Ну ты, брат, попал… — Единственное, что выдавил друг в конце.       В который уже раз за непродолжительное время Юнги слышал эти слова? Попал. Да, попал, это ещё мягко сказано.       Юнги не ждал советов. Не просил помощи. Впервые в жизни он понимал — это его крест. Его вина. Его кошмар.       Он попросил Хосока забрать от бара его машину и привезти Уджина, а сам словил тупняк в телефон. Лихорадочно перебирал приложения, бесцельно листал ленту, чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, пока палец не замер на одном снимке.       Тот вечер. Неоновые огни. Он и…       Чимин.       Чертовски красивый. Незнакомый. Другой.       Не учитель. Не омега в гнезде. А тот, кто смотрел на него в ту ночь с доверием, которое он раздавил.       Как он мог забыть?       Сейчас это казалось невозможным.       Он приблизил фото, разглядывая каждый пиксель, как покаяние.       Нет других снимков. Нет Чимина — строгого, делового. Нет Чимина — дикого, рычащего в гнезде.       Только этот. Последний момент, когда омега еще верил, что попал в сказку.       До того, как альфа превратил ее в кошмар.       Звонок в дверь резко оборвал тяжёлые размышления Юнги. Он встряхнулся, смахивая остатки дремоты, и пошёл открывать. На пороге стоял Хосок с Уджином, который сразу же рванул в свою комнату, даже не поздоровавшись.       На кухне заварился крепкий кофе, но горечь во рту у Юнги была вовсе не от него. Он разлил напиток по чашкам и тяжело опустился на стул, чувствуя, как давит груз принятых и ещё не принятых решений.       — Что думаешь делать? — Хосок взял свою чашку, внимательно изучая друга взглядом.       Юнги вздохнул, потирая виски.       — Я не знаю, Хоби. Это полный пиздец... Мне нужно с ним ещё раз поговорить. Может, предложить деньги или какую-то помощь…       Хосок резко поставил чашку, звякнув ложкой.       — Ты решил с ним окончательно отношения испортить? — В его усмешке слышалась горечь.       — Да почему испортить-то? Что я ещё могу? — Юнги нахмурился, чувствуя, как злость смешивается с беспомощностью.       — Ты не психуй, а думай головой. Предложишь деньги — он ещё сильнее взбесится. Думаешь, его сейчас деньги волнуют? — Хосок откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Нет, деньги, конечно, тоже... Но не только.       Каждое слово друга било точно в цель. Чимин переживал не только о материальной стороне. Его мучил стыд от того, что он остался незамужним омегой. Страх, что его ребёнка назовут ублюдком. Ужас от собственной беспомощности перед будущим.       — Не забывай, он беременный омега, — Хосок ткнул пальцем в стол, ставя ударение на слово “беременный”. — Ему вообще и повод-то не нужен, чтобы волноваться.       Юнги закрыл глаза, чувствуя, как новая волна вины накрывает его с головой. Что он может предложить? Деньги? Квартиру? Все эти варианты лишь ещё больше оскорбят Чимина. Тогда что же остаётся?