Пепел наших слов.

Глава 13: Язык Огня и Плоти. Звонок с ресепшена прозвучал как сигнал тревоги. «Мисс Грейнджер? Вас ожидают внизу. Господин Малфой». Сердце Гермионы не просто забилось – оно взорвалось за грудной клеткой, затопив все тело адреналиновой волной, холодной и обжигающей одновременно. «Он здесь. Уже. Так скоро. Что он хочет? Выдворить из Лондона? Выплеснуть остатки ярости? Или… поговорить?» Последнее казалось самым невероятным и самым пугающим. Она собралась на автомате, движения резкие, нервные. Волосы – небрежный пучок, сбитый на затылке. Любимый свитер серо-голубого цвета, мягкий, как щит, джинсы. Никакой брони не хватило бы. Спускаясь по лестнице, ноги подкашивались, мысли путались, наворачивая самые мрачные сценарии. Каждый шаг отдавался гулко в пустоте под ложечкой. И вот он. За стеклянной дверью. Рядом с угольно-черным зверем машины, низкой и агрессивной. Он стоял, прислонившись к капоту, руки скрещены на груди. Поза – неприступная крепость. Лицо – каменная маска, высеченная из льда и высокомерия. Увидев ее, он лишь резко кивнул, коротко бросив: – Грейнджер. Ни приветствия, ни вопроса. Он шагнул к пассажирской двери, рывком открыл ее. Жест был не галантным, а ультимативным. Садись. Гермиона опустила глаза, не в силах выдержать его серый, нечитаемый взгляд. Пробралась на кожаное сиденье, пахнущее дорогим уходом и новой, чужой мощью. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Ловушка захлопнулась. Драко втиснулся за руль. Ключ повернулся – и двигатель взревел, как разъяренный хищник, сотрясая кузов. Машина рванула с места, прижав Гермиону к спинке сиденья. Лондон поплыл за окном в серой утренней дымке, но она не видела его. Весь мир сузился до замкнутого пространства салона, до гула мотора и до ледяной, тягучей тишины между ними. Воздух был наэлектризован невысказанным, густым, как смог. Она сжала руки на коленях, глядя в боковое окно, но видела лишь отражение его профиля – резкого, напряженного, челюсть сжата до побеления костяшек. Минуты тянулись, как часы. Нервы звенели, готовая лопнуть струна. Она не выдержала. – Куда мы едем? – голос сорвался, тихий, хриплый, чуждый ей самой. – Поговорить, – ответил он. Голос ровный, но в нем, как сталь под кожей, чувствовалась натянутая до предела пружина. Ни одного лишнего слова. Каждый варился в собственном котле эмоций. Гермиона – в страхе, стыде, предчувствии новой бури. Драко – в ярости от ее бегства в Лондон, в страхе ее отказа, в безумной, неуправляемой тяге, которая только усиливалась от близости, от ее запаха мыло, кофе, едва уловимый запах пиона, от непроизвольного вздрагивания, когда он резко перестраивался. Они выехали за город. Он свернул с магистрали, потом еще раз – на узкую проселочную дорогу, петляющую меж полей, еще серых от зимней спячки. Машина замедлилась, наконец, и остановилась на обочине. Тишина после рева двигателя оглушила. Только ветер шелестел прошлогодней травой за окном. Уединение. Ни души вокруг. Драко выключил зажигание. Тишина стала абсолютной, давящей. Он не смотрел на нее, уставившись вперед на бесконечную ленту дороги. – Зачем? – выдохнула Гермиона первой, не выдержав напряжения. – Зачем ты меня нашел? Чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? За то, что испугалась? За то, что сбежала? За десять лет молчания? Что?! Ее голос дрожал, набирая силу. Страх начал превращаться в знакомую защитную ярость. Он резко повернулся к ней. Серые глаза вспыхнули холодным огнем. – Что я хочу? – он засмеялся, звук был резким, безрадостным. – Я хочу понять, Грейнджер! Понять, что черт возьми происходит! Ты появляешься в моей жизни, как призрак, смотришь на меня, как на кошмар, и снова исчезаешь! Ты здесь, в Лондоне, бежишь к своим друзьям, к Уизли, к Забини, а я… я что? Назойливое насекомое? Напоминание о том, что ты хочешь забыть?! Ты приехала ко всем, кроме меня! – Я не бежала к ним от тебя! – вскрикнула она, чувствуя, как слезы подступают от несправедливости и собственной растерянности. – Я приехала… к себе! Чтобы попытаться вылезти из той ямы! А ты… ты сразу с грохотом, с яростью! Как я должна была реагировать?! Ты ворвался в мой магазин, как ураган, сломал все, что у меня было! Ты думаешь, мне легко было видеть тебя?! Видеть… это?! – Она махнула рукой в его сторону, охваченная волной боли и гнева за свою сломанную жизнь, за его непонимание. – Легко?! – он взорвался, его маска рухнула, обнажив десятилетнюю боль, обиду, безумие. – Ты думаешь, мне было легко? Десять лет, Грейнджер! Десять лет я пытался выжечь тебя из себя! Построить жизнь! А ты… ты просто существуешь где-то там, как заноза! А потом являешься – бледная, дрожащая, смотрящая на меня с… с ужасом! И я понимаю, что мне плевать! Плевать на твой страх, на мою ярость, на все эти проклятые годы! Я все так же… – Он не договорил, сжал кулаки, ярость бурлила в нем, требуя выхода. Его рука взметнулась и со всей силы ударила по рулю. БАМ! Гулкий удар сотряс салон. Гермиона дернулась от неожиданности, инстинктивно вжавшись в сиденье, глаза широко распахнулись от шока. Этот звук, этот взрыв ярости, направленный не на нее, а на неодушевленный предмет, стал последней каплей. Он не просто злился. Он страдал. Так же, как она. Драко замер, тяжело дыша, глядя на вмятину на дорогом руле. Глаза его, дикие секунду назад, вдруг прояснились. Шок от собственной потери контроля, от ее испуганного движения отрезвил его. Он медленно, очень медленно повернул голову к ней. Их взгляды встретились. Не враждебные. Не испуганные. Голые. Полные боли, недосказанности, десяти лет муки и той самой неистребимой, безумной силы, что тянула их друг к другу сквозь войны и океаны. Он не думал. Действовал на чистом инстинкте, на том самом «плевать», что вырвалось наружу среди обломков пентхауса. Его рука метнулась вперед, не к рулю, а к ней. Сильные пальцы вцепились в ее шею – не душа, а притягивая. Резко, неумолимо. Гермиона не успела вскрикнуть. Его губы нашли ее губы. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Голодное, яростное, отчаянное. Губы Драко были жесткими, требовательными, его язык вторгся в ее рот без спроса, заявляя права. Его вкус– кофе, гнев, что-то неуловимо знакомое и безумно желанное – обрушился на нее. И вместо того чтобы оттолкнуть, закричать, укусить – она ответила. Со всей накопленной болью, страстью, невыплаканными слезами и той дикой, запретной любовью, что жила в ней все эти годы, придавленная страхом. Ее губы разомкнулись, ее язык вступил в схватку с его. Она вцепилась пальцами в его черную водолазку, не отталкивая, а притягивая ближе, с жадностью, которая испугала ее саму. Стон, глухой, животный, вырвался у него в ответ. Забыв про руль, про вмятину, про все на свете, Драко отстегнул ее ремень безопасности одним резким движением. Его руки скользнули под нее, сильные, как стальные канаты, и в следующее мгновение она уже не сидела на своем месте. Он перетащил ее к себе, через разделяющий их подлокотник, посадив ее спиной к рулю, лицом к себе, верхом на своих бедрах. Тесное пространство кресла водителя стало их миром. – Ты… – он начал, но слова потеряли смысл. Его губы обрушились на ее шею, жадно, грубо, оставляя влажные, горячие следы. Зубы сжали нежную кожу у ключицы – не больно, но с обещанием. Она вскрикнула, но не от боли, а от удара желания, пронзившего ее насквозь. Ее руки впились в его волосы, коротко остриженные, жесткие под пальцами, прижимая его лицо к себе. Его руки были повсюду. Одна срывала ее свитер, задирая вверх, обнажая живот, ребра, тонкий хлопковый топ под ним. Грубая ладонь скользнула под ткань топа, охватывая ее грудь через тонкий слой бюстгальтера. Большой палец нашел жесткий бугорок соска, сжал его – резко, почти до боли. Гермиона выгнулась навстречу, стон превратился в рычание. Его другая рука рванула застежку ее джинсов, яростно стягивая их вместе с бельем вниз по бедрам. Холодный воздух салона ударил по обнаженной коже, но тут же был вытеснен жаром его тела. Он откинул свое сиденье назад с глухим стуком, создавая хоть немного пространства. Его губы покинули ее шею, опустились ниже, к груди. Он задрал ее топ и бюстгальтер, обнажив грудь. Горячий, влажный рот охватил сосок, язык кружил, кусал, сосал с такой яростью, что Гермиона закинула голову на подголовник, крича от нахлынувшего наслаждения. Его пальцы, тем временем, нашли ее между ног. Не лаская, а заявляя. Два пальца резко, без прелюдий, вошли в нее. Она была влажной, готовой, но тесной. Боль смешалась с невероятным удовольствием. Он двигал пальцами глубоко, резко, находя ту чувствительную точку внутри, которую она сама давно забыла. Крутил, давил, стимулировал с грубой эффективностью, заставляя ее стонать все громче, бесконтрольно, тело сотрясали спазмы наслаждения, еще не достигшие пика, но невероятно сильные. – Мал… Драко… – она задыхалась, не в силах выговорить больше. Он оторвался от ее груди, его губы блестели. Глаза горели первобытным огнем, в котором не было ни льда, ни маски – только голод, обладание и безумие. – Моя, – прошипел он хрипло, почти звериным рыком. – Ты слышишь, Грейнджер? Моя. Я не отпущу. Никогда. Сбежишь на край света – найду. Спрячешься в аду – вытащу. Ты… – Его слова прервались. Он одной рукой расстегнул свои брюки, освобождая напряженную, горячую плоть. Размер, твердость – все пугало и манило одновременно. Он приподнял ее бедра, направляя себя к ее входу. Не было нежности. Не было вопросов. Была только неумолимая потребность. Соединиться. Разрушить преграды. Утвердить то, что слова были бессильны выразить. Он вошел. Резко. Глубоко. До самого предела. Гермиона вскрикнула – от боли растяжения, от неожиданности, от невероятной полноты. Он заполнил ее всю, физически вытеснив весь страх, всю боль прошлого. Драко зарычал, низко, глубоко, как раненый зверь, нашедший убежище. Его руки вцепились в ее бедра, пальцы впились в плоть, оставляя синяки. Он начал двигаться. Это не было любовью. Это было утверждением. Грубым, яростным, безжалостным. Каждый толчок был глубоким, сильным, выбивающим дух. Он вгонял себя в нее до упора, тазом ударяя в ее лобок, заставляя ее тело подскакивать на нем. Гермиона вцепилась руками ему в плечи, ноги обвили его талию. Она не пассивно принимала, а встречала его. Поднимала бедра навстречу каждому толчку, сжимала внутренние мышцы вокруг его члена, чувствуя, как он стонет от этого. Их тела соударялись с глухим стуком кожи о кожу. Стоны, прерывистое дыхание, хриплые возгласы – все слилось в дикую, непристойную симфонию страсти и боли. Он наклонился, впился зубами в ее плечо, оставляя метку. Она ответила, вцепившись в его шею, чувствуя соленый вкус его кожи. Его руки скользнули под ее ягодицы, поднимая ее еще выше, меняя угол, чтобы каждый следующий толчок достигал самой глубины, задевая ту самую точку, от которой взрывались звезды перед глазами. Он двигался все быстрее, яростнее, теряя ритм, теряя контроль. Машина качалась от их движений. – Никогда… – он выдохнул ей в губы, его дыхание горячее и прерывистое. – Слышишь? Никогда больше… не отпущу… Его слова, его яростное обладание, его грубая нежность – все это подкосило последние преграды внутри нее. Волна накатила с невероятной силой, смывая все. Она закричала, вцепившись в него, тело выгнулось дугой, сотрясаясь в мощных, долгих спазмах. Ее внутренние мышцы сжали его как тиски. Это стало последней каплей для него. Драко издал стон, похожий на рык, и вогнал себя в нее до предела еще несколько раз, резко, глубоко. Пульсация его члена внутри нее, горячая волна наполнения – и он обрушился на нее всем весом, прижимая к откинутому сиденью, его тело содрогалось в последних толчках наслаждения. Тишина. Тяжелое, прерывистое дыхание. Запах секса, пота, дорогой кожи салона. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Гермиона лежала на нем, и это было якорем в реальности. Его лицо было уткнуто в ее шею, горячее дыхание обжигало кожу. Его руки все еще сжимали ее бедра, но теперь без ярости, а как будто удерживая что-то бесконечно хрупкое и ценное. Он медленно поднял голову. Их взгляды встретились снова. Ни ярости. Ни страха. Только опустошение после бури. И что-то новое, хрупкое, как первый росток на выжженной земле. Он просто смотрел на нее, серые глаза были темными, глубокими, как омут. В них читался вопрос, усталость и… остатки того самого безумия, что только что свело их вместе. – Никогда, – прошептал он снова, но теперь это звучало не как угроза, а как клятва. Хриплую, сломанную, но единственно возможную.